Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Тогда он спросил, все ли тут. Иессей ответил, что есть ещё младший, при овцах. О нём он и не подумал: младшего к жертве не зовут, пастуха с холма не снимают, стадо не бросишь. Самуил сказал: пошли за ним, за стол мы не сядем, пока он не придёт.

Послали соседского мальчишку. Стадо полдня стояло на нём.

Младший пришёл рыжий. Это правда: я видел его позже много раз, и в бороде у него и в тридцать лет стояла медь. Глаза светлые, как вода в каменной чаше; с кем он говорил, те запоминали глаза, а слов не помнили. Самуил встал ему навстречу, взял рог и вылил елей ему на голову, прямо там, при братьях. Масло текло мальчику за ворот. Иессей говорил, что тот не понял, за что, и спросил, можно ли вытереть.

Я записываю одну вещь, которую никто мне не говорил, — её я заметил сам, сидя над табличками деда. В тех старых табличках из Ура, где сказано, как Ануннаки спустили царство с неба в Киш, когда венец и посох ещё лежали перед Ану, первым царём после Потопа назван пастух. Я не знаю, что из этого следует, и не пишу, что следует что-нибудь. Я только кладу рядом: там был пастух, и здесь пастух.

С того дня на Давида, говорят, сошёл дух Господень и больше не отходил. Дух сходит и уходит, и наперёд не знает даже тот, на кого он сошёл; это сказано у нас давно. Иессей ничего сошедшего не видел — видел масло на вороте и мальчика, который до вечера сидел отдельно от братьев.

Вечером мальчик ушёл к стаду, хотя его никто не посылал, и сел на камень над загоном, лицом к гребням. Пастухи знают огни постов лучше нас: они смотрят на гребни все ночи подряд и зовут каждый огонь по-своему, как зовут колодцы. Иессей поднялся к нему и спросил, на что он смотрит. Мальчик ответил: считаю. Сколько их, старик не спросил. Я, когда записывал, пожалел, что он не спросил.

Самуил в ту же ночь ушёл к себе в Армафем.

От Саула в те же годы дух отступил, и на него стало находить другое. Об этом отец писал со слов отроков его двора: они ходили к нам в Кариафиарим за водой, потому что наш колодец не мутнеет летом. Находило на царя по вечерам, в жару и перед тем, как переменится погода. Ему казалось, что в доме стоит кто-то, кого он не может увидеть, и он поворачивался к пустому углу и разговаривал с ним. Отроки говорили: злой дух от Господа. Так у нас говорят обо всём, что приходит неизвестно откуда; я ставлю их слова, от себя не прибавляю ничего.

Отроки же и придумали, что делать. Пусть царь велит поискать человека, который умеет играть на кифаре: когда найдёт, тот заиграет, и царю станет легче. Саул сказал: найдите мне того, кто играет хорошо. Один из отроков — родом из Вифлеема — тут же сказал, что видел сына Иессея: и играет, и умён, и воин, и говорит складно, и собой хорош, и Господь с ним. Воином пастуха этот отрок не видел ни разу, и знать о его уме ему было неоткуда. Он хвалил своего, как хвалят своего при чужом дворе. Но из всего, что он сказал, сбылось всё.

Саул послал к Иессею: пришли мне своего сына, того, что при стаде. Иессей отмерил гомор хлеба, взял мех вина и козлёнка, лучшего в тот год — и жалел его, по его словам, до самой старости, — и отправил с младшим к царю.

Давид вошёл к Саулу и встал перед ним. Царь его полюбил сразу и сделал своим оруженосцем, а к Иессею послал сказать, чтобы сына оставили при нём. Когда на Саула находило, Давид брал кифару и играл, и царь отходил: садился, опускал плечи, переставал смотреть в угол.

Эту картину я ставлю в конец таблички нарочно. Дальше будет Голиаф, и после Голиафа Саул его возненавидит. А в тот вечер, о котором я пишу, царь сидел в тёмном доме и слушал, как чужой мальчик играет, и ему было хорошо.

Эту табличку я писал дважды: первый раз — через месяц после того дня, по свежим словам, и отдал в Номву вместе с другими, потому что Номва была город с запором, а мы стояли открыто; второй раз — теперь, по тому, что осталось от обгоревшего короба; где глина спеклась, там не осталось ничего. Табличку перед этой, о роге, я вложил в связку много позже: о роге в те годы на глине не писал никто.

Сам я в тот день стоял в стане, на нашем склоне, с палкой для счёта: Саул привык, что при войске есть счёт Хранителей, и отец послал меня вместо себя, а сам остался при Ковчеге и наперснике; в царский шатёр меня не звали.

Иноплеменники пришли первыми и стали станом у Сокхофа Иудейского, между Сокхофом и Азикой, в месте, которое там зовут Ефермем. Наши сошлись напротив. Стан Саул поставил внизу, в долине, а строиться выходили на склон, лицом к ним. Два склона стояли друг против друга, как чаши весов, а между ними лежала лощина — неглубокая, но с крутыми краями. По её дну идёт русло потока. Воды к тому времени оставалось в нём на ладонь, в ямах, остальное лежало сухим, и всё русло было в камнях: серых, круглых, обкатанных водой так, что ладонь по ним скользит. В первый же вечер я спустился туда с мехом за водой, оступился на этих камнях и потом долго хромал. Потому их и запомнил.

В последнюю ночь перед тем днём я поднялся выше стана, на гребень. Из долины посты не видны: её закрывают холмы. Напротив, по всему их склону, горели костры иноплеменников и мигали, как мигает всякий костёр. Дальше, на гребнях, ровно и не мигая, стояли огни постов Командования. Я насчитал четыре. Дед мой в юности видел с холма над Силомом семь; в год, когда я родился, отец насчитал пять. Я вырезал четыре черты на торце палки, по одной на пост, — там, где людей не режут, — и спустился. Человека в сером плаще в те дни в стане не видел никто.

Утром из их строя вышел человек и спустился