Дом Давида - Клод Опусов Старший

живи с царём: ты чужой, ты и так снялся со своего места. Вчера пришёл — а сегодня мне срывать тебя и вести за собой, когда я сам иду, куда иду? Вернись и уведи братьев, и да сотворит Господь с тобой милость и верность. Еффей ответил клятвой: жив Господь и жив господин мой царь — где будет господин мой царь, на смерть ли, на жизнь ли, там будет и раб твой. Тогда иди, сказал царь, переходи со мной. Еффей прошёл, и все его люди, и все, кто был с ними; малых детей гефяне несли на плечах.

«С царём», — сказал царь, и Еффей сперва не понял, о ком. Царём он назвал сына. Город этих людей держал когда-то у себя Ковчег, взятый у Авенезера; теперь они шли под нашей стеной за царём, которому ничего не были должны.

Вся земля плакала в голос. Со стены было слышно, как плачут на кровлях за спиной у уходящих и на склоне перед ними, и где кончается один плач и начинается другой, разобрать было нельзя. Царь перешёл поток Кедрон, и народ шёл за ним на ту сторону, на дорогу к пустыне.

Тогда я спустился со стены. Левиты дома Каафа уже стояли у шатра — их никто не звал — и смотрели на меня, как смотрели когда-то у Аминадавова порога на отца. Сгиб, где Явление и Истина, лежал у меня на груди. Спросить было чем. Эти слова прадед записал о дне Авенезера, и табличку с ними я держал в руках, когда сводил связку. В то утро я их не вспомнил. Я сказал: берём.

Шестов вынимать не пришлось: их из колец не вынимают, так записано в книгах Господина Командования. Может быть, для того и не вынимают — чтобы в такое утро не было времени передумать. Покровов не трогали; цельный синий лежал сверху, как лежит всегда, и я только расправил края. Левиты подняли шесты на плечи и, пригнувшись под пологом, вынесли Ковчег из шатра. Свиток и кожу под ним я оставил, где лежали, и опустил за нами полог: кожа о праве царя осталась в городе, куда шёл Авессалом. Я пошёл впереди, в наперснике, лицом вперёд: Хранитель смотрит туда, куда несут. В то утро я не знал, куда мы несём.

После Авенезера Ковчег переносили не раз, но всякий раз — на новое место. Прочь его вынесли впервые. Под синим поднимались два бугра — крылья херувимов. Я посмотрел на свои руки, как смотрел прадед в воротах Силома: у Иордана, записано у нас, волос на руках у несущих вставал, как перед грозой. Мой лежал. Город стоял с открытыми дверями. Люди у дороги, увидев синий покров, замолкали на вдох и плакали дальше. Левиты плакали молча: при Ковчеге громко не говорят, а вытереть лицо под шестом нечем. На крутом спуске передние шли, согнув колени, задние — на носках, чтобы Ковчег шёл ровно, как вода в полной чаше. У Дальнего дома было уже пусто. Ковчег мы поставили у дороги над бродом, на плоский камень, шестов не вынимая. Народ обходил камень широко, как обходят костёр: после гумна Нодава близко к Ковчегу не подходил никто.

Авиафар пришёл следом, с ефодом в полотне, и с ним его сын Ионафан. Сам он поднялся на скалу над дорогой и стоял там, пока из города не вышел последний. Ефод и наперсник, две половины одной вещи, были в тот час на расстоянии окрика друг от друга.

Царь увидел синий покров с того берега и перешёл поток обратно — за весь тот день единственный раз, когда он пошёл назад. Он стоял передо мной без венца, в дорожном плаще, запылённый до колен, и сперва долго смотрел на покров — так, как в годы покоя смотрел на Ковчег, спускаясь к нам по вечерам. Заговорил он вполголоса, как говорят у Ковчега все, кто помнит гумно Нодава. Верни Ковчег Божий в город, сказал он. Если я найду милость в очах Господа, Он вернёт меня и покажет мне его и благолепие его. А если скажет так: не благоволю к тебе, — вот я, пусть делает со мной, что Ему угодно. Потом прибавил обычным голосом, как говорят о деле: возвращайтесь с миром, ты и Авиафар, и сыновей возьмите с собой — Ахимааса, твоего, и Ионафана, сына Авиафара; а я подожду в равнинах пустыни, пока от вас не придёт слово. Сын стоял возле меня и переступал с ноги на ногу — так он стоит всегда, когда знает, что сейчас побежит. Сказав своё, царь поклонился — не мне, Ковчегу — и снова перешёл поток, уже не оборачиваясь.

Прадедову строку — спросить было чем — я вспомнил, пока царь говорил. «Вот я» — так откликаются, когда зовут, а царя не звал никто. Сгиб в эти дни был тёмен: царь его не спросил, хотя сгиб отвечает о дорогах, а у царя в тот день не было ничего, кроме дороги. Человека в сером плаще не видели ни у шатра, ни у Авиафара. Этот ответ царь дал себе сам.

Прадед в воротах Силома отступил на шаг, когда чужие руки выносили Ковчег к Авенезеру. Я шагнул вперёд и вынес его своими — по всем правилам, кроме одного, которого в уставе нет: спросить, идти ли. Правильно ли я сделал, не знаю и теперь. Не знаю и того, прав ли был царь, что вернул. Кладу оба шага рядом.

Назад Ковчег несли в гору, и мы с Авиафаром шли впереди вдвоём. Навстречу не попался никто. Двери в городе к тому времени закрылись: кто остался, сидел по домам и ждал Авессалома, и на нас смотрели сквозь щели ставен. В шатре мы поставили Ковчег на его место, посреди, и я поправил покровы. Шестов не вынимали. Мы остались в городе.

Ахимаас побежал за царём сам, меня не спросив, — сказать, что Ковчег стоит на месте. Я его не остановил: ему было двадцать. Он догнал их на подъёме Масличном и вернулся к вечеру; всё, что было на подъёме, я знаю от него. Царь шёл в гору и плакал; голова у него была покрыта, и шёл он босой. Весь народ, что был с ним, покрыл головы, и все шли вверх и плакали. На подъёме царю сказали, что Ахитофел — среди тех, кто с Авессаломом. Царь не остановился. Рассей, Господи, Боже мой, совет Ахитофела, — сказал он на ходу, и