Дом Давида - Клод Опусов Старший

На Вершине, где царь, бывало, кланялся Господу, навстречу ему вышел Хусий Архитянин, друг царя, — в разорванном хитоне, с землёй на голове. Почему царь кланялся там, а не у шатра рядом со своим домом, я не знаю; знаю только, что с Вершины холм над городом виден весь, до скалы. Хусия царь отвёл в сторону, и что он ему сказал, я знаю от самого Хусия. Со мной, сказал царь, ты будешь мне только в тягость. Вернись в город, стань перед Авессаломом и назовись его рабом, как был рабом его отца, — и расстроишь мне совет Ахитофела. Там с тобой будут Садок и Авиафар: что ни услышишь в царском доме, неси им, а их сыновья, Ахимаас и Ионафан, донесут до меня.

Сына моего царь назвал в тот день дважды — у потока и на Вершине, и оба раза вестником. Тогда гордиться было некогда. Горжусь теперь и этого не скрываю.

Хусий вошёл в город к вечеру, в тот самый час, когда в ворота въезжал Авессалом. Это я видел со стены. Пятьдесят бежали перед колесницей по той самой дороге, у которой Авессалом стоял по утрам. Хусий шёл сбоку, в разорванном хитоне, и на него никто не смотрел.

Ночью я поднялся на стену над шатром. Огней постов на краю — два, и один мигает — над холмом, который уходящие оставили за спиной. Внизу, в шатре, на своём месте стоял Ковчег. Шесты — в кольцах. Их не вынимают.

В эти дни я был в городе, при Ковчеге, и город Авессалома видел сам — с порога шатра и со стены. Что говорилось в царском доме, я знаю от Хусия. Что было с царём по ту сторону горы — от сына и от людей царя: они рассказали мне это, когда вернулись, и перебивали друг друга, как перебивают, вспоминая дорогу, пройденную вместе.

Сразу за Вершиной, едва Хусий ушёл от царя назад, к городу, навстречу царю вышел Сива, отрок Мемфивосфея, с парой ослов под вьюками. На ослах было двести хлебов, сто связок изюма, сто фиников и мех вина. Царь спросил, к чему это. Сива ответил без запинки, будто разложил всё по счёту ещё дома: ослы — дому царя, чтобы было на ком ехать; хлеб и финики — отрокам; вино — тем, кто ослабеет в пустыне. Тогда царь спросил, где же сын его господина. Сидит в Иерусалиме, сказал Сива: говорит, что сегодня дом Израиля вернёт ему царство отца. Царь ответил тут же, не сходя с дороги: всё, что есть у Мемфивосфея, — твоё. Сива поклонился до земли, легко, как кланялся всегда, и попросил только одного — найти милость в глазах господина своего царя.

Отец Мемфивосфея царём не был: царём был его дед. Так ли сказал хромой или так сказал за него Сива, я не знаю. Когда я писал эти строки, рядом на ларе лежала табличка с заветом о семени — та, что я читал царю у двери шатра. На глине стоит «до века». За столом царь сказал сыну Ионафана «всегда». На дороге он сказал Сиве «твоё». Кладу все три рядом и ничего не решаю. Ворота Мемфивосфеева дома в те дни стояли запертыми; ждал ли он за ними царства или царя, снаружи было не видно.

У Ваурима — того самого, до которого когда-то шёл, плача, за Мелхолой Фалтий, — из рода дома Саула вышел человек по имени Семей, сын Геры. Дороги он не заступил. Он пошёл склоном над дорогой, вровень с царём, и на ходу клял его и бросал камни — в царя и в его отроков, хотя справа и слева от царя шли все его сильные и весь народ. Кричал он, что царь — муж кровей и беззаконник; что Господь обратил на него всю кровь дома Саула, чьё место он занял, и отдал царство в руку Авессалома, его сына, — вот царь и получил своё.

Муж кровей — слово верное, только кровь не та. Крови дома Саула в тот год на царе не было. Та, что была, записана у меня в своём месте, и это кровь Урии Хеттеянина.

Авесса, сын Саруии, спросил царя, зачем этому мёртвому псу клясть господина его царя, и попросил позволения перейти склон и снять ему голову. Царь его остановил: что ему до них, сыновей Саруии? Пусть клянёт. Если Господь велел ему клясть Давида, кто спросит, зачем он это делает. Потом повернулся ко всем отрокам и сказал громче: родной сын, от моей плоти, ищет моей души — что же тогда вениамитянин? Оставьте его, Господь ему велел. Может быть, Господь посмотрит, как меня унижают, и вернёт мне добром то, чем меня сегодня кляли. Велел ли — я не знаю: у Ковчега в те дни не спросил никто.

Так они и шли: царь с людьми — дорогой, Семей — склоном, вровень, бросая камни и горстями прах. Люди царя говорили мне, что прах был хуже камней: от камня можно отойти, а прах ложился на всех — на плащи, на покрытые головы, на царя. Изнемогшие, дошли они до равнин пустыни и там легли отдохнуть.

В тот же вечер, когда Авессалом въехал в ворота, я спустился со стены к дверям шатра: от ворот к царскому дому дорога поднимается мимо нас. Впереди бежали те же пятьдесят, за ними шла колесница, а следом — Ахитофел и мужи Израиля, пришедшие из Хеврона. Авессалом стоял в колеснице, держась рукой за край, и смотрел вверх, на кровлю отцовского дома. Колесница прошла у самых наших дверей и хода не замедлила: мимо Ковчега он проехал, как проезжают мимо колодца, из которого не собираются пить. Ахитофел ехал на осле — немолодой человек в простом плаще. Он один повернул голову к шатру, посмотрел, как смотрят на дом, куда ни разу не заходили, и отвернулся. При дворе Ахитофела знали все; у Ковчега его не видели ни разу.

У царского дома Авессалом сошёл с колесницы, и к нему подошёл Хусий Архитянин, друг царя, — тот, что шёл сбоку от самых ворот. Я видел издали, как он поклонился. Он пожелал царю жизни — да живёт царь! — и не сказал, какому. Авессалом спросил, это ли его любовь к другу и почему он не ушёл с другом. Хусий ответил: нет — с тем, кого избрал Господь, и этот