Дом Давида - Клод Опусов Старший

Пятьдесят скороходов первым сосчитал мой сын. Ахимаас бегает с тех пор, как встал на ноги, и в чужом беге разбирается, как я в счёте. Он прибежал к шатру и сказал: перед колесницей Авессалома бегут пятьдесят человек, рядами, и шаг у них не свой, а конский. Колесницы и коней Авессалом завёл себе вскоре после того, как отец его поцеловал. Я вышел на порог. Они бежали по улице босые, в одинаковых коротких хитонах, а за ними, выше их голов, стоял в колеснице он сам — с непокрытой головой, чтобы видели волосы.

Звали туда и Ахимааса: быстрее его в городе не бегал никто. Он не пошёл. Перед конём, сказал он мне, бежишь под конский шаг, а у меня свой. Про кожу я ему ничего не сказал. Под свитком у покровов Ковчега лежит кожа о праве царя, и в ней записано: сыновей ваших возьмёт к колесницам своим, и будут бегать перед колесницами его. Авессалом взял это право раньше, чем царство.

По утрам он стоял у дороги к воротам. Вставал затемно и становился сбоку, там, где дорогу сжимают две стены и мимо не пройдёшь, не встретившись с ним глазами. Кто шёл в город на суд к царю, того он окликал, едва тот с ним равнялся: из какого ты города? Человек называл себя — раб твой из такого-то колена Израиля. Авессалом выслушивал дело до половины и говорил одно и то же: дело у тебя доброе и ясное, да слушать тебя у царя некому. Потом вздыхал: кто бы поставил меня судьёй в этой земле! Ко мне шёл бы всякий, у кого спор или тяжба, и я оправдал бы его. Слышал это и я, не однажды, проходя мимо: слова были те же каждое утро, как у вестника, выученного с вечера.

Первым он спрашивал не о деле, а о городе. Тяжба — это двое, а к Авессалому подходили по одному; второго он не видел ни разу, и оправдать каждого было нетрудно. Неправды в его словах было, впрочем, меньше, чем мне хотелось бы: в те годы царь выходил в ворота редко, и у его дверей ждали подолгу. Кто наклонялся ему поклониться, до земли не доставал: Авессалом протягивал руку, ловил его на полпути, поднимал, обнимал и целовал. Раз при мне он так поднял старика из Вениамина, пришедшего судиться о меже: старик заплакал от чести, долго стоял у дороги и к царю в тот день не пошёл — забыл, зачем шёл. Поклониться себе он не дал никому. Так, у дороги, по одному, он и крал сердца мужей Израиля. Отец учил меня считать всё, что повторяется. Этого я не считал, и напрасно.

Потом Авессалом пришёл к отцу и попросился в Хеврон. В Хевроне после говорили, что было это по окончании сорока лет; от чего там считали эти сорок, я не знаю, и никто из тех, кого я спрашивал, не знал. По моему счёту от помазания в Хевроне шёл тридцатый год. Кладу оба. Просился он исполнить обет. Живя в Гессуре, в Сирии, у деда, он будто бы обещал: если Господь вернёт меня в Иерусалим, я буду служить Господу. Служить он собрался в Хевроне, где родился. Ковчег стоял здесь, на Сионе, и о своём обете Авессалом у нашего порога не сказал ни слова. Царь ответил: иди с миром. Больше он сыну в лицо не сказал ничего — ни в тот день, ни потом.

По всем коленам Авессалом разослал своих людей — высматривать и ждать — с одним словом на всех: как услышите звук рога, говорите — воцарился Авессалом в Хевроне. С ним из Иерусалима ушли двести званых — на жертву, как ходят на праздник, в простоте, ничего не зная. Одного из них, горшечника с нижней улицы, я знал давно; от него мне и известно, как было в Хевроне. Во время жертв Авессалом послал за Ахитофелом из Голы, советником царя. Ахитофел сидел тогда у себя, не при дворе, и пришёл так скоро, сказал горшечник, будто сандалии у него стояли за порогом. За советом царь посылал к нему чаще, чем к нам за ответом: совет у Ахитофела был всегда, а сгиб отвечает, только когда спросят. Заговор креп, и народ при Авессаломе всё прибывал, как вода в русле после первого дождя.

Весть пришла в царский дом утром: сердце мужей Израиля — за Авессаломом. Слова, которые царь сказал отрокам, дошли до шатра раньше него самого: встаём и бежим, иначе нам от него не спастись; скорее, пока он не поспешил и не застиг нас, — пусть не бьёт город мечом. Этот город он когда-то взял сам и знал, как берут города. Отроки ответили, как отвечают царю: всё, что выберет господин наш, — вот мы, рабы твои. Дальше я видел сам. Из дома царь вышел пешком, и весь его дом — пешком за ним. На ступенях он остановился и посмотрел в сторону шатра — так, как смотрел с этих ступеней Урия, уходя с письмом за поясом. Потом пошёл вниз, к воротам. Сто колесниц, которые он оставил себе от Адраазара, так и не запрягли. Десять наложниц он оставил стеречь дом: они стояли у дверей, пока не вышли последние, и потом закрыли двери изнутри. От кого стеречь дом, который оставляет царь, я тогда не подумал.

Последний дом на спуске к потоку зовут Дальним: за ним жилья уже нет. Там царь остановился и стал сбоку от дороги, и мимо него, у самой его руки, пошли все. Я смотрел со стены над шатром — оттуда спуск виден до воды — и считал по рядам, как учил отец. Прошли отроки, херефеи и фелефеи; передние стали у одинокой маслины, где начинается пустыня, и ждали остальных. Прошли сильные и бойцы — шестьсот; это число я помнил с тех лет, когда царь скрывался от Саула. Прошли гефяне — ещё шестьсот, пришедших пешком из Гефа.

Одного из них царь остановил. Это был Еффей Гефянин, невысокий, с проседью в бороде и плечами копейщика. Что было сказано между ними, я знаю от него самого: он рассказывал мне это не раз у нашего порога и слова царя помнил твёрже своих. Зачем и ты идёшь с нами? — спросил царь. Вернись и