Дом Давида - Клод Опусов Старший

Ионадав успел ещё сказать царю, что всё вышло по слову раба его, — и договорил как раз тогда, когда во двор вошли сыновья, серые от дорожной пыли. Они подняли голос и заплакали; заплакали и царь, и все его рабы — так громко, что у шатра было слышно. Слово Нафана — меч не отступит от дома твоего — я записал в своём месте.

Авессалом бежал из Веласора за Иордан, к Фолми, сыну Емиуда, царю Гессура, в землю Махад — к деду по матери — и прожил там три года. Такое же имя носил когда-то один из сынов Енака, которых Халев выбил из Хеврона, где потом родился Авессалом. В Гессуре, говорят, кровь старая.

Той осенью я считал огни постов со стены над шатром: два, и один мигает. Счёт вдохов между вспышками прежний.

Царь плакал по сыну все дни. По которому из двух — при дворе спорили; кладу оба. Потом дух царя унялся: идти на Авессалома он больше не порывался. Об Амноне он утешился — Амнон был мёртв. Авессалом в Гессуре был жив.

Гнев у царя прошёл на третий год, а тоска осталась. По вечерам он опять выходил на кровлю, только теперь не ходил от края до края, как в ту весну, а подолгу стоял у одного — у восточного, за которым дорога спускается к Иордану и уходит на север, в Гессур. Я видел его с порога шатра против неба. Иоав, сын Саруии, видел его ближе: он бывал в царском доме каждый вечер. Он первым понял, куда тянется сердце царя, и понял то, чего с порога не видно: сам царь за сыном не пошлёт. Вернуть того, кто пролил кровь брата, по одному своему желанию царь не мог: за кровь он судил других. Нужно было, чтобы он вынес такой приговор своими устами — и не о своём сыне.

Её я увидел раньше, чем узнал, чья она. Утром, в час, когда к царю поднимаются на суд, мимо нашего шатра прошла женщина в трауре: тёмное платье, верёвка вместо пояса, голова непокрыта. Волосы у неё были сухие и тусклые — масла на них не было давно. Так выглядят не в первые дни плача, а когда плачут много дней и уже не помнят, как выглядят. У порога, где я стоял в наперснике, она остановилась и поклонилась шатру, как кланяются в сёлах, — низко, одной головой. Левит у дверей спросил, не вынести ли ей воды; она ответила, что идёт к царю, и пошла выше. Мне стало её жаль. Левит потом сказал мне, что ноги у неё были чистые, для дороги из Фекое — слишком чистые; но сказал, когда всё уже открылось. Пишу это против себя: я, который кладу рядом два рассказа и не выбираю, в то утро поверил одному платью.

В Фекое её звали мудрой. Фекое — селение за Вифлеемом, на краю пустыни; мудрой там зовут ту, за кем посылают, когда нужно сказать слово, которого мужчины сказать не умеют. Иоав послал за ней своего человека; от него я и знаю, как её учили: поплачь, надень траурное, маслом не мажься, будь как женщина, что много дней плачет по мёртвому, — и тогда иди к царю. Привёз её этот человек на своём осле: отсюда и ноги. Слова ей Иоав вложил в уста сам, все до одного. Вестника к царю он однажды уже учил, под Раввой. Учить он умел.

Что было у царя, я знаю от Иосафата-напоминающего. В то утро царь судил, и Иосафат стоял у стены со своей дощечкой, как стоит на всяком суде. При нём говорят мало. В то утро говорила она. Вечером он пришёл ко мне сам, без списка, чего прежде не бывало, и повторил всё по порядку.

Войдя, она упала лицом на землю и, не поднимаясь, сказала одно слово, дважды: спаси, царь, спаси. Царь спросил, что с ней. Она вдова, муж её умер, осталось два сына. Сыновья подрались в поле, где некому было их разнять, и один ударил другого насмерть. Теперь весь род стоит у её дверей и требует убийцу: пусть заплатит душой за душу брата. Отдать его — значит остаться без наследника. «Так погасят последний мой уголь, — сказала она, — и не оставят мужу моему ни имени, ни остатка на земле». Иосафат говорил, что царь слушал её, как слушает все тяжбы о крови, — глядя в пол, не перебивая, — и на слове «уголь» поднял глаза.

Уголь в сёлах держат с вечера под золой, чтобы утром раздуть огонь и не идти за ним к соседям с черепком. Дом, у которого погас последний уголь, ходит за огнём к чужим. Об этом угле я вспомнил той осенью на стене, когда считал огни постов. Счёт был тот же, что все осени с тех пор, как погас северный: два, и один мигает.

Царь отпустил её домой: ступай с миром, я распоряжусь. Она не ушла, а взяла вину на себя и на дом отца своего — пусть царь и престол его будут чисты. Царь пообещал больше: кто станет ей грозить, пусть приведёт его сюда, и тот её больше не тронет. Она не ушла и тогда — попросила, чтобы царь помянул Господа Бога своего и удержал мстителей за кровь, пока их не стало больше и они не истребили её сына. Тогда царь поклялся: жив Господь — не упадёт и волос сына твоего на землю. Иосафат сказал, что она вела царя, как ведут по ступеням, — слово, защита, клятва, — и на каждой ступени кланялась и не уходила.

Получив клятву, она попросила позволения сказать ещё одно слово, и царь позволил. Тут она и обернула всё на него. Зачем же ты задумал такое против народа Божия? Сказав рабе своей то, что сказал, царь сам себя обвинил: своего изгнанного он домой не возвращает. Дальше она сказала то, что я записываю слово в слово: «Все мы умрём и будем как вода, пролитая на