Ковчег и царь - Клод Опусов Старший
Амалика били от Евилата до Сура, что против Египта. Агага, царя Амалика, взяли живым. Как били, я не пишу: счётчик рассказывал, я не записывал. В пустыню Амалика Израиль пошёл впервые — и вернулся оттуда с его овцами.
Заклятие вышло с отбором. Под него пошло хромое, паршивое и яловое — то, за что на торгу не дали бы ничего. Лучших овец и волов погнали на север, лучшую снедь навьючили на ослов. Виноградники Амалика тоже пощадили: в Галгалы их не погонишь, их просто не тронули. Кто так решил, царь или народ, счётчик сказать не мог. Решали вместе, над каждой овцой.
Когда войско шло назад, Самуил позвал меня к себе в Армафем с наперсником — встречать царя. Я пришёл к вечеру и лёг в горнице над воротами, где спит отрок с ключом. Ночью Самуил кричал к Господу; через стену был слышен голос, слов я не разбирал. Отрок с ключом говорит, что крик не смолкал до света; сам он просидел у засова до утра. Я Саула не любил и спал; Самуил Саула не хотел и не спал всю ночь.
Утром, когда мы затемно выехали навстречу войску, лица на нём не было. Само слово он сказал мне на дороге, один раз и не оборачиваясь: раскаиваюсь, что поставил Саула царём; он отвернулся от Меня и слов Моих не исполнил. У колодца под Армафемом нам встретились двое из войска, отпущенные домой, в Ефрем. Они сказали: царь заходил в Кармил, поставил там себе руку и пошёл вниз, в Галгалы. Кармил этот — селение в Иуде, на краю пустыни, а не гора над морем. Рукой у нас зовут стоячий камень, который человек ставит на память о себе.
О таких камнях я читал — не в Иуде, а в ларе, в табличках из Ура. Цари Шинара, вернувшись с победой, ставили камень со своей рукой и своим именем, а бог города стоял на нём рядом, мельче царя, или не стоял вовсе. Чем реже бог показывался в своём доме, тем выше были камни. Нам дали царя, как у всех народов. Первым обычаем Шинара, который царь завёл себе сам, без Самуила и без наперсника, стал этот камень. Память Амалика ему велели стереть. Себе он память поставил.
Самуил выслушал и велел поворачивать на Галгалы. Колесницей в Армафеме зовут его повозку: два колеса и ослица в оглоблях. Других колесниц в ту войну не было ни на земле, ни над ней.
В Галгалы мы сошли, когда дым над жертвенником у круга камней стоял уже столбом и пахло палёным туком. Царь возносил всесожжение из первого, что пригнал от Амалика, — возносил сам, второй раз в тех же Галгалах, не дождавшись. У круга стояли старейшины колен. За кругом, в загонах из колючки, теснился скот; у загонов сидел на земле Агаг со связанными руками.
Саул вышел навстречу с благословением; руки у него, как в тот первый раз, были в копоти. Благословен ты перед Господом, сказал он, слово я исполнил. За его спиной заблеяли овцы. Самуил дал им договорить. Потом спросил: что же это блеет у меня в ушах и что за мычание я слышу?
Саул ответил быстро, как отвечают заготовленное: это от Амалика; народ пощадил лучших овец и волов, чтобы принести Господу, Богу твоему, а прочее истребили. Сказал «Богу твоему» — как народ в жатву, под громом.
Самуил остановил его. Ты был мал в своих глазах, сказал он, — сам звал свой скипетр самым малым в Израиле, когда впервые пришёл в Армафем, — а тебя помазали царём и послали с одним словом. Почему же ты кинулся на добычу?
Саул ответил, что послушал голоса народа: сам он Агага привёл и Амалика истребил, а первое из заклятого народ взял для жертвы здесь, в Галгалах. «Выслушай их» — так было сказано Самуилу в Армафеме, когда просили царя, и с этих слов царь у нас начался. Теперь царь сказал о себе: я их послушал.
Самуил ответил не сразу. Разве всесожжения нужны Господу, спросил он, так, как нужно Ему, чтобы слушали Его голос? Слышать — выше жертвы, послушаться — выше тука овнов. Грех — то же гадание по птицам, а терафимы приносят одну муку и беду. Ты отверг слово, и слово отвергает тебя: царём над Израилем тебе не быть.
Разницу я знаю по ларю. В табличках из Ура Ануннаков кормили: в домах, где они жили в своих городах, были кухни, и описи считают хлеб, пиво и баранов, которых ставили перед богом утром и вечером. Командование при нас не ело никогда: тук у нас горит, а не подаётся к столу. Ему было нужно одно — чтобы приказ исполнили.
Саул сказал: согрешил. Преступил слово Господне и твоё, побоялся народа и послушал их. Сними с меня грех и вернись со мной, я поклонюсь Господу. Самуил ответил, что не вернётся, повторил приговор слово в слово и повернулся уйти.
Саул схватил его за край двойной одежды, и край оторвался. Я стоял в десяти шагах, с наперсником на груди, и слышал, как рвётся. Оторванное осталось у царя в руке, и руки он не разжал. На этот миг я забыл, что не люблю его. Самуил обернулся и сказал, глядя не на царя, а на его руку: так сегодня оторвали царство от твоей руки и отдали ближнему твоему, тому, кто лучше тебя. Израиль разделится надвое. Тот, кто стоит за Израилем, не повернёт и не раскается: Он не человек, чтобы раскаиваться.
«Надвое» я записал и не понял. От себя прибавлю то, что видел сам: порвалось по старому шву, край у этой одежды чинили и прежде. Самуил назвал знаком то, что случилось у царя в руке, — и знаком оно стало.
Саул сказал ещё раз: согрешил. Только почти меня перед старейшинами и перед моим народом, вернись со мной. Старейшины стояли у круга и видели лоскут. Самуил вернулся, чтобы почтить царя при них, и Саул поклонился Господу. «Не вернусь» и «вернулся» — оба слова его, и оба у меня.
Потом Самуил велел привести Агага. Верёвку с него