Окончание кровавой весны 91-го - Алексей Шумилов

— Ты никуда не пойдешь, — тихо, но со сталью в голосе ответил отец. — Я слово дал, никому кроме тебя не рассказывать. Виктор Борисович всё-таки ко мне очень хорошо относится, мог бы ничего не объяснять, а придраться к любой мелочи и выгнать с волчьим билетом. Возможностей, организовать гадость, у него хватает. Шанцев сам был очень расстроен, даже в глаза смотреть не мог, постоянно отводил взгляд в сторону.

— Знаешь, — вздохнула мать. — Возможно, это паранойя, но у меня на работе, похоже, тоже неприятности намечаются. Сегодня Леонид Семенович, наш директор, так со мной разговаривал, будто я в чем-то сильно провинилась. Сделал замечание за то, что не подготовила вовремя счета-фактуры на наши услуги. По большому счёту, мелочь, конечно. Но он же сам в прошедшую пятницу просил меня всё отложить и закрыть налоговые ведомости. А тут будто забыл, и я виноватой осталась. Я, конечно, пробовала ему возражать, но он даже слушать не стал.

«Вот сука», — ярость накатила удушающей волной, заставив Максимова скрипнуть зубами и ухватиться ладонью за стенку тамбура. — «Это точно Лесин воду мутит, первый секретарь, хренов! Я ему сделаю, на всю жизнь, гнида запомнит, десятой дорогой меня и моих родных обходить будет. Познакомится с черным пиаром и другими интересными технологиями. Потом даже дворником на работу не возьмут. Если, конечно, на свободе останется».

— Может не в духе был, — вздохнул отец. — Черт его знает. В любом случае, как-то неожиданно это всё.

— Может и не в духе, — согласилась мать. — Но раньше, хоть давал высказаться, прислушивался, если был не прав, аккуратно признавал. А тут отмахнулся да ещё такую рожу скорчил, словно я его страшно подставила. Ладно, это всё мелочи, по сравнению с твоей ситуацией. Что делать собираешься?

— Не знаю, — медленно ответил отец. — Одно из двух, или переходить на другое производство, Шанцев, пообещал помочь, или идти на понижение, становиться начальником цеха, тогда претензий не будет. Подумаю.

Максимов чуть приоткрыл и хлопнул дверью, затем щелкнул замком, обозначая своё присутствие.

Голоса на кухне замолкли.

Андрей решительно двинулся на кухню, резко распахнул дверь.

— Андрей, иди в свою комнату, — безапелляционно заявила Светлана Аркадьевна. — Нам с папой надо поговорить.

— И тебе добрый день, мамуля, — усмехнулся Максимов. — Я тут случайно услышал ваш разговор. Не нужно никуда переводиться или становиться начальником цеха.

— Мы сами решим что делать, иди к себе, — надавила голосом мать.

Отец криво усмехнулся, но промолчал.

— Я-то пойду, без вопросов, — согласился Андрей. — Но я бы на месте папы, никуда не торопился. Тебе же месяц предлагают, вот и потяни время, не торопись писать заявление или переводиться. За этот срок может много что измениться, возможно, потом не придется уходить с должности или переводиться.

— Кстати, — хмыкнула Светлана Аркадьевна. — Андрюша дело говорит. Тебе все равно текущие дела закончить, передать, а заявление можно в последний день написать.

— Так и скажи, бать, — подхватил Максимов. — Заявление напишешь, формально на уход согласишься, но оно у тебя полежит, пока свои вопросы заканчивать будешь, зама в курс дел вводить. Дай понять своему Шанцеву, что на конфликт с ним не пойдешь, в принципе сделаешь, как он говорит, но надеешься, что всё-таки своё решение он поменяет, и ты останешься в должности. Он чувствует свою вину, сильно давить не будет, и время тебе даст. А там всегда можно что-то придумать, переиграть в последнюю минуту.

— А что? Разумно, — хмыкнула мать и по-новому, с интересом глянула на сына. — Ты очень повзрослел, Андрюша. Но директор навряд ли поменяет своё решение, даже через месяц.

— Есть такая басня о Ходже Насреддине: он пообещал падишаху за тридцать лет научить осла говорить. Попросил сто золотых сразу, а сто после демонстрации результата. Отвечал своей головой. А когда его спросили, как он это сделает, ответил: «сто золотых мне дали сразу, а за тридцать лет многое переменится: либо падишах сдохнет, либо осел».

— Тридцать лет и один месяц всё-таки есть разница, — заметил Николай Иванович. — В моем случае, это срок ничего не решает.

— Пап, просто поверь мне, пожалуйста, — попросил Максимов. — Ты же ничего не теряешь. Если решил уходить, все равно уйдешь, если ситуация не изменится. А она за это время может поменяться.

— Ну и аргументация у тебя, — хмыкнул отец. — Просто поверь и всё?

— А действительно, Коля, почему бы и нет, — поддержала сына Светлана Аркадьевна. — Что ты теряешь? За месяц Андрюша прав, всё может поменяться. Подать заявление ты можешь в любой момент. Но я бы на твоем месте, всё-таки попробовала ещё раз поговорить с Виктором Борисовичем. Вы же с ним неплохо ладили, может быть есть шанс как-то переиграть ситуацию.

— Если бы, — отец вздохнул и озадаченно почесал затылок. — Ладно, ничего обещать не буду, подумаю.

— Вот и хорошо, — одобрил Максимов. — Но заявление писать, всё-таки не спеши.

Отец шагнул вперед. Крепкая ладонь описала короткую дугу и отпустила смачный подзатыльник.

— Бать, за что? — Максимов отшатнулся и ошарашено схватился за голову — рука у отца была тяжелой.

— За умничанье чрезмерное, — ласково пояснил Николай Иванович. — Мал ещё отцу указывать, что делать — яйца курицу не учат.

— Но ты всё-таки не торопись увольняться, — Андрей опасливо отодвинулся. — Пойми, я ж сам за тебя переживаю. И есть у меня ощущение, что через месяц всё наладится, увольняться или становиться начальником цеха не придется.

— Сказал же, подумаю, — буркнул отец. — Ты, давай, иди в свою комнату. Без твоих особо ценных советов разберемся.

Максимов перевел взгляд на мать. Светлана Аркадьевна, убедившись, что муж не видит, чуть улыбнулась, кивнула и указала глазами на коридор.

— Ладно, я тогда позвоню ребятам, переоденусь и пойду бегать, а вы уже тут сами решайте, — Андрей развернулся и двинулся в свою комнату.

Через десять минут, когда Андрей в спортивном костюме и ветровке выбежал из подъезда. Рудик и Вадик ждали его на спортивной площадке.

— В сквер на пробежку?