Окончание кровавой весны 91-го - Алексей Шумилов
— Замечательно, — довольно сверкнул глазами Максимов. — Уже есть с кем работать. Ещё нужны жалобщики, любящие писать доносы во все инстанции. Есть такие на примете?
— Конечно, — усмехнулся Дима. — Они в любом городе имеются. К нам куча бабок, дедок, людишек с отклонениями ходит. Просят, то потерянный кошелек найти, то от инопланетян и злых цэрэушников защиту обеспечить, то колдуна, который порчу навел, арестовать. Сам же видел. Но ты то, что с ними делать собрался? Они же дурики.
— Есть кое-какие мысли, — уклончиво ответил Андрей. — У них энергии много и руки чешутся, очередную кляузу написать. Надо только направить эту энергию в правильное русло. И последний вопрос. В каждом городе имеется знаменитость, из диссидентов, вокруг которого кучкуются все ненавистники местной власти. Можешь такого человека подсказать?
— Это совсем просто, — сразу ответил Дима. — Есть у нас такая личность. Иннокентий Раздельский. Одно время работал в Москве, в архивах штаны просиживал, сам диссидент ещё с брежневско-андроповских времен. Поскандалил с начальством на этой почве, переехал сюда, к матери. Устроился в нашей швейной бурсе преподавать историю. Помнишь, у Лермонтова: «А он мятежный ищет бури, как будто в буре есть покой»?
— Конечно, помню, — усмехнулся Максимов. — «Белеет парус одинокий, в тумане моря голубом». В школе проходили.
— Так вот, этот Раздельский тоже на свою жопу приключений начал искать, как тот парусник, — усмехнулся опер. — Спокойно ему не работалось. Начал митинговать, клеймить проклятых партократов. В восемьдесят шестом, Лесин его чуть в психушку не посадил. Иннокентий к горсовету вышел с плакатом с просьбой выпустить его с процветающего Союза и дать немного погнить в капитализме. Политику ему шить не стали, думали сперва в дурку нашу районную определить, как при Брежневе, потом решили посадить на пятнадцать суток за мелкое хулиганство, по приказу Лесина. Там ему местные сидельцы в «обезьяннике» рожу начистили и вообще измывались по-всякому над «вшивым ителлигентишкой». Свой срок он отбыл «от звонка до звонка» и очень на секретаря озлобился. Личную вендетту объявил. Стал главой местного отделения блока «Демократическая Россия», помещение ему сняли, старенький принтер, компьютер подвезли, мебель. Начал листовки печатать, газетенку ежемесячную тиражом в Москве делать и по почтовым ящикам разбрасывать. Разоблачительных материалов наклепал море. Вышел на любовницу, которую Владимир Петрович устроил на блатную должность в НИИ «Стальпроект», квартиру ей выбил из ведомственных фондов. Раздельский взял интервью уволенного официанта «Царицы Тамары» и второго, работающего в «Рассвете». Я не знаю, как он с ними договорился, может, пообещал что-то или денег дал, но они всё в подробностях рассказали, как Лесин с любовницей кутил, какие суммы просаживал и чаевые оставлял. И всю эту кучу фактов Иннокентий в своих листовках и газетах на публику вывалил. Скандал был серьезный, Владимир Петрович чудом в своем кресле удержался. А Кешу через время сильно побили незвестные гопники. Три недели в больнице отвалялся с отбитыми внутренними органами. С тех пор он немного притих, но насколько я знаю, компромат потихоньку собирает, правда, пока не публикует.
— Это даже лучше чем я ожидал, — весело сообщил Максимов. — Непаханое поле работы.
— Непаханое поле, говоришь? — Дима прищурился, внимательно рассматривая Андрея. — Странный ты, какой-то, чудной. Даже заговорил как-то по-другому, Андрюха, которого я помню, совсем другим был — тихим и не таким наглым.
— Во всем виновата бабушка и её московская библиотека, — сразу нашелся Максимов. — Я там кучу интересного не только о медицине начитался, о бизнесе и выборах, например. Даже фантастика дает возможность о многом задуматься. Вот я «Стальную крысу в президенты» Гаррисона прочитал и понял одну вещь.
— Какую? — иронично поинтересовался Дима.
— Любая проблема решаема. И побеждает тот, кто изобретательнее, мыслит не так как большинство, и готов использовать самые неожиданные методы для выигрыша.
— Ну-ну, — насмешливо фыркнул Громов, но продолжать не стал.
— Вот увидишь, я надеру Лесину задницу, — убежденно заявил Максимов. — Да так, что он на всю жизнь запомнит. Не угомонится, кубарем с кресла полетит. А без него и Бадри с Марковым скромнее станут, успокоятся и вас не тронут.
Глава 9
— Ты только сам не надорвись, надиратель, — усмехнулся Дима. — Это тебе не тупые братки, люди с положением, серьезными связями и реальной властью.
— Не надорвусь, — улыбнулся Андрей. — Сам всё увидишь.
— Ладно, — опер встал и протянул руку. — Давай, до связи. С Олеговичем я поговорю, за людей подумаю, к Горовому вместе пойдем общаться. Возможно, Олегович подключится, он его хорошо знает. Я с ним и Климовичем переговорю, потом тебе перезвоню.
— Договорились, — Максимов тоже поднялся и пожал протянутую ладонь. — Буду ждать звонка.
Опер кивнул, развернулся и зашагал к своему подъезду, а Андрей нырнул в арку, ведущую в дом к Вернерам. Через две минуты он уже стоял возле знакомой стальной двери. Надавил палец на кнопку звонка. Заиграла, переливаясь хрустальным звоном, мелодия. Через пару секунд глазок сверкнул светом и опять потемнел. Щелкнул замок, и дверь пошла в сторону.
Рудик, стоявший на пороге, посторонился, давая Максимову пройти в квартиру. Протянул руку.
— Здорово.
— Привет, — улыбнулся Андрей, пожимая ладонь товарища. — Лера у себя?
— А где ей ещё быть? — удивился Рудик. — На кухне возится. А что?
— Надо кое-какие вопросы решить и в магазин к Владу прогуляться. Он в командировку уехал, нас попросил присматривать, — сообщил Максимов.
— Раздевайся, проходи на кухню, а я пока к Жанке сбегаю ненадолго. На улице долго не шляйтесь, скоро темнеть, начнет, — попросил Вернер. — И, до квартиры её проводи, пожалуйста, батя после того случая волнуется.
— Мог бы и не напоминать, — фыркнул Андрей. — Я всегда так делаю.
— Кстати, завтра вечером бабуля с Геркой из санатория приезжает. Так что, наслаждайся общением с Лерой, больше посидеть так вдвоем на кухне не получится.
— Кстати, хотел спросить, как вашего младшего с бабулей отпустили? — поинтересовался Максимов. —