Дом Давида - Клод Опусов Старший

Мемфивосфей поклонился ещё раз и сказал: что я, раб твой, что ты взглянул на мёртвого пса, как я?

Дохлым псом Давид назвал когда-то себя сам — у Енгадди, перед Саулом, в тот день, когда Саул взял с него клятву о своём семени. Узнал ли царь своё слово, я не знаю: он промолчал и велел позвать Сиву.

Сиве он сказал при всём дворе: что было Саулово и всего его дома, отныне — сына твоего господина. Земля эта на тебе: ты, сыновья твои и рабы будете её пахать и возить с неё хлеб в его дом. Сам он будет есть у меня. Сива ответил, что раб сделает всё, как велел господин его царь, и поклонился ниже, чем в первый раз. Пахать Сауловы поля ему велели и теперь — только уже не для себя.

К вечеру он привёл к воротам весь свой дом — кланяться новому господину. Считать меня никто не просил. Я считал: пятнадцать сыновей, двадцать рабов. Сошлось. Все, кто жил в доме Сивы, стали в тот день рабами Мемфивосфея.

Живёт он с тех пор в Иерусалиме и ест за столом Давида, как один из сыновей царя. За стол садится раньше всех, пока в покое пусто, чтобы никто не видел, как его сажают, и встаёт последним. В новомесячие я сижу за тем же столом, с краю, и вижу его место. За столом Саула в новомесячие остывала на пустом месте рядом с Ионафаном доля Давида; так записал отец. У сына Ионафана за этим столом доля своя, и остыть ей не дают.

У него маленький сын, Миха, — не тот Миха, что держал на горе Ефремовой образ и левита: у этого пока нет ничего, кроме имени. Мой Ахимаас, которому шёл восьмой год, водил его по двору за руку и учил бегать. Научил. Отец мальчика научить его этому не мог: сам он хром на обе ноги.

Через два года войско стояло под Раввой, царь оставался в городе, а сын Ионафана по-прежнему ел за его столом. «Всегда», сказал царь. «До века», сказал Ионафан. Оба слова я записал рядом. Зарубок для них на моей палке нет.

Весной, когда Адад, Господин Бурь, уводит дожди за море и дороги за Иорданом просыхают, цари выводят войска. Через год после того, как Аннон обрил царским послам бороды, царь снова послал за Иордан Иоава, а с ним своих отроков и весь Израиль. Они прошли землю сынов Аммона, разоряя её, и сели кругом Раввы. Город опустел: мужчины ушли за Иордан, и у Енрогеля с кувшинами стояли одни женщины да старики. Цари в эту пору выходят сами. Наш остался в Иерусалиме.

Сгиба перед этим походом не спрашивал никто: войну не начинали, её продолжали. Ковчег стоял у себя, в шатре на Сионе, между царским домом и стеной, и я жил при нём: утром — вода и светильник, днём — лари и глина, вечером — порог. С порога шатра видны царские двери и вся кровля царского дома. В годы покоя царь по вечерам спускался к нам и подолгу смотрел на Ковчег. В ту весну он вечерами ходил по кровле — от края до края, как ходят по стене, когда ждут вестей, — и я видел его против неба. Что внизу, под кровлей, мне с порога не видно: нижние дворы закрывает от шатра стена царского двора.

Об одном из тех вечеров я знаю от человека, которого царь тогда посылал; он рассказал мне это стариком и просил не ставить его имени. Не ставлю. Царь встал к вечеру с ложа, поднялся на кровлю и, прохаживаясь, увидел внизу, во дворе, женщину, которая мылась. Женщина была очень красива. Она очищалась от своей нечистоты, как велит устав в книгах Господина Командования, — водой. С порога я видел в тот вечер только, как царь остановился у края кровли, долго стоял, не шевелясь, а потом обернулся и позвал кого-то снизу. Позвал он того самого человека и послал узнать, кто она. Тот вернулся и ответил вопросом: разве это не Вирсавия, дочь Елиава, жена Урии Хеттеянина? Он говорил мне потом, что ответил так нарочно. Вопросом отвечают, когда хотят, чтобы спросивший подумал ещё раз.

Елиав этот — не старший брат царя, на которого Самуил в Вифлееме посмотрел по лицу, а другой, и о нём я не знаю ничего. Имя у неё — как у города на южном краю, до которого считают от Дана.

Урию я знал. Он был из сынов Хета — того народа, у которого, как записано в табличках Энки, Авраам купил в Хевроне Двойную пещеру: у ворот, при свидетелях, отвесив серебро и не торгуясь ни об одном сикле. Хеттеяне ходили с Давидом ещё в годы гонения — Ахимелех Хеттеянин сидел у его огня над станом Саула. Урия был из храбрых царя. На смотрах я видел его всегда в первом ряду: высокий, тёмный от солнца, он стоял и не переминался. Дом его был ниже царского, а сам он в ту весну стоял с Иоавом под Раввой.

Царь послал за ней и взял её; потом она вернулась в свой дом. Прошло время, и от неё пришли сказать царю: я понесла. Устав не заглядывает за полог — не загляну и я.

Тогда царь послал к Иоаву: пришли ко мне Урию Хеттеянина. Иоав прислал. Урия пришёл прямо с дороги, в пыли, с мечом у бедра, и царь принял его у себя и спросил, мир ли Иоаву, мир ли народу, мир ли войне. Три раза о мире. Потом велел: ступай к себе и омой ноги. Урия вышел из царского дома, и следом за ним вынесли подарок от царя, с царского стола. Что говорилось в доме, я знаю от рабов, спавших у дверей: у дверей слышно всё, а говорили они об этом потом больше, чем следовало.

Дальше я видел сам. Первым, впрочем, увидел не я, а мой сын Ахимаас. Ему шёл десятый год, бегал он уже тогда