Дом Давида - Клод Опусов Старший
Табличка невелика, в две ладони, обожжена, и края у неё острые: с тех пор как её положили, её почти не брали в руки. Рука — отцовская, только молодая: знаки крупнее и ровнее, чем он пишет теперь, в Гаваоне. Ионафан сам принёс этот завет к нам в Кариафиарим; дед слушал его в наперснике, как слушают при Господе, отец держал воск, а после перенёс сказанное на глину. Мне было тогда пять лет. Ионафана я не помню. Помню, что в тот день меня не пускали во двор.
Глину читают при косом свете: прямой съедает знаки. Я вынес табличку к двери, где последнее солнце шло вдоль стены, и прочёл царю вслух. Наперсника я не снял: принимали этот завет в наперснике, в наперснике его и читать. Вверху стоит, кто с кем: Ионафан, сын Саула, и Давид, сын Иессея. Дальше — слова Ионафана, как он сказал их у вала: пока я жив, окажи мне милость Господню; умру — не отнимай милости от моего дома вовек, даже когда Господь сотрёт с лица земли всех врагов Давида; пусть имя Ионафана не будет стёрто из дома Давида. Потом — что Давид поклялся. Последняя строка: Господь между мной и тобой, между семенем моим и семенем твоим — до века. Под нею — кто слушал и кто писал: Амария, сын Мариофа, и Ахитув, сын Амарии.
Царь слушал стоя, опустив руки. Закатное солнце лежало у него на лице, и соли в его бороде было уже больше, чем меди. Последнюю строку он сказал раньше меня — одними губами: он помнил её без глины. Ионафан приносил завет к нам, чтобы тот лежал не в одних двух головах. Одной из двух нет с Гелвуя. Вторая стояла у нашей двери и шевелила губами. Третьей была глина.
Потом царь сказал, что, когда они клялись, сына у Ионафана не было. Не было, ответил я, так у нас и записано: он просил за семя, которого ещё не было на свете. А теперь? Я рассказал, что знал. Сыну Ионафана было пять лет, когда с Гелвуя пришла весть; кормилица подхватила его и побежала, он упал у неё с рук и охромел. У колодца в Кариафиариме об этом говорили в том же месяце. Где он теперь и жив ли, я не знал.
Царь не спросил, почему я молчал девять лет, живя в двухстах шагах от его дома. Я ответил бы: ты не спрашивал. Это была бы правда, и этой правды я стыжусь. Хранителя учат не носить царю того, о чём царь не спросил, и я не носил. Пишу это против себя.
Отец написал об этом завете в связке: его ещё спросят. По счёту нашего дома прошло без малого тридцать лет. Спросили.
Сгиб в наперснике — вещь Командования; Финеес писал о нём, что он ничего не обещает, а отвечает на то, о чём спросили. Клятва устроена наоборот: обещает сразу, а потом лежит и молчит, пока не придут и не спросят, — и всё это время держит сама, как межевой камень держит межу, хотя на него годами никто не смотрит. Певцы о завете не поют. Его держит глина.
Табличку я положил на прежнее место, под венец, и ночью поднялся на стену. Огней постов — три, и один мигает. Счёт прежний.
Наутро царь послал людей искать кого-нибудь из дома Саула. В Гаваа нашли Сиву. У Саула он был отроком, отроком его звали и теперь, хотя сыновей у него было пятнадцать и рабов двадцать; в Гаваа говорили, что с Гелвуя он пашет Сауловы поля как свои. Царь велел мне быть при том, как его станут спрашивать. Ты читал, сказал он, ты и слушай. Всё, что дальше, я видел сам.
Сива пришёл к воротам царского дома — плотный, с крепкой шеей — и поклонился раньше, чем его окликнули; кланялся он легко, как кланяются часто. Царь спросил: ты Сива? Раб твой, ответил тот. Тогда царь спросил его о том же, о чём спрашивал у нашей двери, только кончил иначе: остался ли кто из дома Саула — я сделаю ему милость Божию. У двери было «ради Ионафана». Слово это царь взял с глины: там Ионафан просит не просто милости, а милости Господней.
Сива ответил сразу, будто ответ у него был готов давно: есть ещё сын у Ионафана, увечный ногами. Царь спросил, где он. За Иорданом, сказал Сива, в Лодаваре, в доме Махира, сына Амиила. Лодавар недалеко от Манаима, где сидел царём дядя хромого; туда, видно, мальчика и унесли. Сива знал это давно. Спросили его впервые.
Царь послал за ним в дом Махира. Привезли его через несколько дней на ослице; двое людей Махира шли по бокам и придерживали его, когда ослица оступалась на подъёме. Хитон на нём был чистый и великоват — видно, Махир отдал ему лучшее, что нашлось в доме. Руки у него были сильнее ног, как бывает у тех, кого ноги не носят. Подходить к царю он не стал: как его сняли с ослицы, так он и лёг лицом в землю. Упасть ниц хромому легче, чем подойти. Лет ему, по моему счёту, было двадцать два: пять в год Гелвуя и семнадцать с тех пор.
Бояться ему было чего. Из дома Саула к Давиду до этого дня не приходили — приносили: амаликитянин — венец в мешке, двое из Беерофа — его дядю. Царь позвал его по имени: Мемфивосфей. Вот раб твой, ответил тот в землю.
Мемфивосфеем в доме Саула звали троих — дядю его, его самого и сына Саула от Ресфы; отчего так, сказано там, где о Манаиме.
Царь долго смотрел на него — так, как я смотрел на отцовскую руку на глине: узнают не сразу, а по одному знаку. Потом сказал: не бойся. Я звал тебя не за тем,