Дом Давида - Клод Опусов Старший

В тот вечер царь на кровлю не поднялся; я смотрел до темноты. Жена Урии услышала, что Урия, муж её, умер, и плакала по мужу, как плачут у нас, — с плакальщицами, ударяя себя в грудь. Плач из её дома было слышно у шатра, когда ветер тянул снизу. Ахимаас спросил меня, кто умер. Я сказал: тот человек, что спал у царских дверей. Он помнил его по блюду. Когда дни плача прошли, царь послал и взял её в свой дом, и она стала ему женой. Её привели днём, при всех, как приводят жён.

Я считал по привычке нашего дома: с той весны до конца плача царь посылал шесть раз — Иоава к Равве, узнать о ней, взять её, за Урией, с письмом, за нею снова. Сам он, сколько я видел, не выходил дальше своих дверей и своей кровли.

Той осенью она уже жила в царском доме. Огни постов я считал со стены над шатром, как всякую осень: их было ещё три, и один мигал — тот, что над холмом; со стены он стоит над самой кровлей царского дома. Счёт вдохов между вспышками был прежний. Отец говорил, что посты видят раньше людей.

В свой срок она родила царю сына.

Царь велел сказать Иоаву: пусть это дело не будет злом в твоих глазах. В глазах Иоава оно злом не было. Чьими глазами смотрит Господь — своими ли или глазами Ануннаков, что стоят на постах, — я не знаю. Царя я люблю с Хеврона и пишу это против него, как велено нашему дому.

Злом в очах Господа было это дело.

Нафан-пророк поднимался к царскому дому после полудня, мимо нашего шатра, и головы в нашу сторону не повернул. Шёл он так же, как в то утро, когда нёс царю слово о доме, — медленно, глядя перед собой, будто несёт полную чашу. Послал его Господь; как приходит к нему слово, я писал уже, что не знаю. Что было в царском доме, я знаю от самого Нафана: на обратном пути он сел у нас на пороге, боком, спиной к косяку, и повторил мне всё, а я писал на воске. Говорил он ровно, будто читал с дощечки; воду, которую принёс ему левит, так и не выпил.

Начал он с тяжбы, как начинают у ворот, когда несут дело на царский суд. В одном городе двое. У одного стада и гурты, которых он сам не считал, — считали пастухи; у другого — одна овечка, маленькая, купленная на последнее. Он её выходил, и росла она при нём и при его детях: ела с его ломтя, пила из его чаши, спала у него на груди и была ему как дочь. К богатому зашёл прохожий, чужой человек с дороги. Своих овец и волов богатый пожалел — взял овечку бедного и приготовил её гостю. Рассказывал Нафан не торопясь и смотрел царю на руки: пока руки лежат спокойно, сказал он мне, можно говорить дальше.

Царь, по словам Нафана, встал раньше, чем тот кончил, и заговорил громко, как говорят у ворот, чтобы слышали все. Жив Господь, — сказал он, — сын смерти тот, кто это сделал! За овечку он отдаст всемеро: за то, что сделал такое, и за то, что своё пожалел, а чужого не пожалел. Суд был скорый и правый — такой, какой, по списку Иосафата, царь творит всему народу своему.

Тогда Нафан сказал ему: ты — тот человек. Царь, по его словам, так и остался стоять. Нафан говорил дальше, не повышая голоса, и царь ни разу его не перебил.

Слово было от Господа, Бога Израилева, и Нафан, повторяя его мне, загибал пальцы: помазал тебя царём над Израилем; вынул из руки Саула; дал тебе дом господина твоего и жён его на грудь; дал дом Израиля и Иуды. Пятый палец он оставил прямым: а если этого мало, прибавил бы ещё столько же. «На грудь» Нафан сказал тем же словом, что об овечке, и я записал его оба раза. Потом было — зачем: зачем царь презрел слово Господне и сделал злое в Его глазах — Урию Хеттеянина поразил мечом, мечом сынов Аммона, а жену его взял себе. Теперь меч не отступит от дома твоего вовек.

Прошлым летом царь велел сказать Иоаву: меч пожирает то одного, то другого. Теперь мечу назвали дом.

Зло на царя, говорил Нафан, Господь поднимет из его же дома: возьмёт его жён у него на глазах и отдаст ближнему его — пред этим солнцем. Сделано было тайно; ответ будет пред всем Израилем и пред этим солнцем. Повторяя это у нашего порога, Нафан поднял руку к небу, где солнце стояло ещё высоко. Гаваонитяне клянутся, обернувшись к нему лицом: солнце у них водит Шамаш, а Шамаш — свидетель клятв.

Царь ответил коротко: согрешил я пред Господом, — и только тогда сел. Нафан сказал мне, что ждал долгого ответа — говорить долго и хорошо царь умеет, — но больше царь не прибавил ни слова. Ответил ему Нафан так: Господь пронёс его грех мимо, и сам он не умрёт; но этим делом царь раздразнил врагов Господа, и сын, что родился ему, умрёт. Мимо — я записал это слово и долго на него смотрел.

Уходя, Нафан сказал, что слово пусть лежит и у Ковчега. Это тоже? — спросил я. Это — тем более. Я прочёл ему записанное вслух; в этот раз он не поправил ни слова. У царя своя память, у Ковчега своя, и этому дню, сказал Нафан, место в нашей. Сказал он это уже стоя и ушёл вниз, к себе, не оглядываясь.

Ребёнка, которого родила царю жена Урии, — так её во дворе звали и тогда, хотя в царском доме она жила с прошлой осени, — Господь поразил, и он заболел. Царь молил Бога о ребёнке. Молил у себя, не у нас: постился, а ночи лежал на земле во вретище. Старшие его дома, те, кто помнил его ещё в Хевроне, становились над ним и хотели поднять его с земли; он не вставал и хлеба с ними не ел. Это я знаю от рабов у дверей