Дом Давида - Клод Опусов Старший

Имена жрецов сошлись. Я переписал его себе, пока Иосафат ждал; он кивнул, будто иначе и быть не могло, и унёс его к царю.

Потом умер царь сынов Аммона, и вместо него воцарился его сын Аннон. Давид сказал, что сделает Аннону, сыну Нааса, милость, как Наас сделал милость ему, и послал своих людей утешить его об отце. Пошли люди почтенные, с бородами до груди, — таких в Иуде слушают у ворот. Какую милость сделал царю Наас, у нас не записано: у нас он стоит под Иависом, где требовал у каждого мужа правый глаз. Кладу рядом обоих Наасов — царского и нашего.

Аннон сидел на отцовском месте недавно, и князья стояли вокруг него тесно. Они нашептали ему, что не отца его почтить прислал Давид утешителей, а высмотреть город и разведать, как его брать. Аннон взял людей Давида, обрил им бороды целиком, обрезал одежды посередине, до бёдер, и отпустил. Позор в этом доме умели делать и при отце. До Иордана послы шли ночами, а днём лежали в оврагах.

Царю донесли, и он выслал им навстречу людей с новыми плащами: опозорены послы были тяжко. Велел передать: сидите в Иерихоне, пока не отрастут бороды, потом возвращайтесь. Иерихон — это пальмы, источник и несколько дворов у воды; стоит он без стен с тех пор, как они легли при Иисусе, и поднимать их нельзя. В городе без стен нет ворот, а значит, нет и старейшин в воротах, которые смотрят на всякого входящего. Место царь выбрал хорошо.

Сыны Аммона поняли, что опозорили людей Давида и что этого им не забудут. Они послали за наёмниками и наняли Сирию дома Рааба — двадцать тысяч пеших, царя Маахи — тысячу мужей, Истов — двенадцать тысяч. Царь услышал и выслал Иоава со всем войском, с сильными. Сыны Аммона вышли и встали к бою у самых ворот своего города, а сирияне Сувы и дома Рааба, Истов и Мааха стояли отдельно, в поле, отрядами, каждый под своим знаменем.

Иоав увидел, что бой у него и спереди, и сзади: дорога, которой он пришёл, легла между ними, как зерно между двух жерновов. Из всех юношей Израиля он выбрал лучших и поставил против Сирии, а остальной народ отдал под руку Авессе, брату, — против сынов Аммона. Брату он сказал: одолеет меня Сирия — выручай меня; одолеют тебя сыны Аммона — выручу тебя я. Мужайся, будем крепки за народ наш и за города Бога нашего, а Господь сделает, что добро в Его глазах. Люди Иоава повторяли мне эти слова, как повторяют песню. Авесса, говорили они, ответил одним словом: иди.

Сирияне побежали от Иоава, а сыны Аммона, увидев их спины, — от Авессы и заперлись в городе. Жернова так и не сошлись. Иоав отошёл от города и вернулся в Иерусалим.

Сирия поняла, что споткнулась перед Израилем, и собралась вся. Адраазар послал за сириянами из-за реки Халамак — о ней у нас прежде не слышали, — и они пришли в Елам; вёл их Совак, начальник его войска. Весть пришла ночью, и к утру у Енрогеля уже строились. В этот раз царь вышел сам и увёл весь Израиль; город опустел, и у нашего шатра стало тихо, как бывало в Кариафиариме. Царь перешёл Иордан и пришёл в Елам. Сирия выстроилась против Давида, сошлась с ним — и побежала. Царь истребил у Сирии семьсот колесниц и сорок тысяч всадников, а Совака, начальника её войска, сразил, и тот умер там же.

Цари, служившие Адраазару, увидели, что их разбили перед Израилем, перешли к Израилю и стали служить ему. Их люди потом приходили на Сион один за другим, и каждый нёс что-нибудь в руках. Выручать сынов Аммона Сирия больше не отваживалась. Сыны Аммона остались за своими стенами одни.

Послы вернулись из Иерихона, когда отросли бороды; Сирия к тому времени не выручала уже никого. Вошли они в город утром, все вместе, и царь вышел к ним сам. Бороды у них отросли неровно, у кого гуще, у кого реже. Одного из них я потом расспрашивал у колодца, и от него знаю, что было у Аннона. Имени его я не пишу: он просил. Он сказал, что хуже бороды была одежда: бороду прикроешь ладонью, а обрезанную до бёдер одежду не прикроешь ничем. В Иерихоне, сказал он, каждый вечер трогал подбородок, как я трогаю зарубки на палке, — считал дни. Говорил он это со смехом, а ладонь всё равно держал у подбородка. Верёвкой меряют землю, палкой — годы, бородой — позор.

Огни постов в эти годы я считал каждую осень со стены Сиона: три, и один мигает — тот, что над холмом над городом. Внизу за эти годы сдвинулись межи, пришли данники, встали заставы от Дамаска до Едома, а счёт вдохов между вспышками остался прежним.

Первым вспомнил царь, а не я. Пишу это в начале, чтобы потом не выбирать слов.

Было это между походами, за год до посольства к Аннону, на второй день месяца. Отчего он вспомнил именно в тот день, царь не сказал, а я не спрашиваю царя о том, о чём он молчит. Пишу только день.

Он пришёл к шатру на закате, один. Дорогу от его дома до шатра Ковчега он проходит так часто, что стража у ворот давно перестала идти следом. Я кончал вечернюю службу и был ещё в облачении, с наперсником на груди. Царь остановился у входа, там, где кончается циновка. Сгиба он не спросил, и правильно: сгиб отвечает о дорогах и о войне, а тут был долг. Спросил он меня: остался ли ещё кто-нибудь из дома Саула? Он сделает ему милость — ради Ионафана. Не дожидаясь ответа, спросил и второе: что лежит у нас о доме Ионафана?

Людей мы не держим, ответил я, при Ковчеге лежат слова. О доме Ионафана лежит одно — завет. Царь кивнул, как кивают, когда слышат то, за чем пришли, и велел принести.

Ларь стоит у задней стенки шатра, по левую руку от покровов, под которыми херувимы. В нём таблички