Дом Давида - Клод Опусов Старший

о доме, и это место я прочёл Нафану трижды. Сначала: Господь возвестит царю, что царь построит Ему дом. Потом: когда исполнятся дни царя и он уснёт с отцами, Господь поднимет после него его семя, рождённое от него, и приготовит тому царство, — и дом имени Его построит уже тот, а престол его Он утвердит до века. «Я буду ему отцом, и он будет Мне сыном». Если придёт на сына неправда, Он накажет его по-людски, жезлом и ударами, но милости не отнимет, как отнял у тех, у кого отнял. У кого — не сказано. В Израиле был один такой дом, и называть его не понадобилось. Дом и царство — навек.

Не ты, ты, он. Я спросил Нафана, как их сложить. Он ответил: так сказано, — и больше ничего. Сводить не стал он, не свожу и я. Ночное слово днём говорят людям таким, каким оно легло; выровненное — это уже слово того, кто ровнял.

Над строкой об отце и сыне я сидел и после его ухода. В ларе у нас лежат таблички дома Фарры из Ура. Царство там спускают с неба, от Ану, и у каждого города в Шинаре свой бог и свой высокий дом для него; царь города зовёт себя сыном своего бога, и первое, чем он хвалится на глине, — что построил богу дом. Одно отличие я записал тогда же: там царь называет себя сыном сам, на своих печатях, а здесь сыном назвали того, кто ещё не родился.

Вечером царь пришёл снова, один, без Нафана и без отроков. Вчера он сказал о Ковчеге: сидит. Теперь он вошёл в шатёр и сел сам — пред Господом, на земле, у самой черты, за которую заходим только мы. После Озы эту черту знали все. Я стоял у Ковчега справа, в облачении, ладонью на сгибе. Полог был поднят, и над седловиной, за спиной царя, мигал огонь поста.

Руки он положил на колени ладонями вверх — так держит их Авиафар, когда на нём ефод и вопрос. Вопроса у царя не было. Говорил он вполголоса, как говорят в доме, где спят дети, но в шатре слышно всё.

«Кто я, Господи мой, Господи, и что дом мой, что Ты любил меня досюда?» — так он начал. Потом сказал, что и этого было мало в Его глазах: Он заговорил о доме раба Своего далеко вперёд. А это, сказал царь, — закон человека. Что он назвал законом человека, я не знаю; знаю, что лежало в двух шагах от него, у покровов: свиток, который Господь диктовал у реки, а под свитком — кожа о праве царя.

Дальше он говорил, что Давиду больше нечего прибавить: Ты знаешь раба Твоего. Что всё это сделано по Его слову и по Его сердцу, — накануне у этих же дверей Нафан говорил о сердце царя. Что нет подобного Ему и нет бога, кроме Него, во всём, что слышали наши уши. Что нет на земле другого народа, как Израиль, которого Бог пошёл выкупить Себе из Египта, чтобы сделать Себе имя, и прогнал перед ним народы и шатры их. Народы и шатры — так и сказал, сидя в шатре.

Ближе к концу он сказал то, ради чего, по-моему, и пришёл: Ты открыл ухо раба Твоего, сказав «дом построю тебе», — оттого раб Твой и нашёл в себе сердце молиться Тебе этой молитвой. «Построю тебе» — этого Нафан мне не приносил. У Нафана было «не ты», «ты» и «он»; у царя вышло четвёртое. Кладу и его. Кто слышал вернее, я не выбираю.

Кончил он просьбой: пусть Господь начнёт и благословит дом раба Своего, чтобы тот стоял пред Ним до века. Слово «до века» у Ковчега уже лежало — на глине, в завете Ионафана и Давида о семени. В тот вечер рядом с ним легло второе, и тоже о семени.

«Господи мой, Господи» он сказал восемь раз; я считал — не хотел, а считал. Дважды сказал «Господи Вседержитель, Боже Израилев», по-придворному. Господином Командования не назвал ни разу. Сколько он сидел, я знаю по огню: вспышки над седловиной я считал, как считаю каждую ночь, и на третьей сотне бросил.

Встал он тяжело, упёршись ладонью в колено, как встают пастухи после ночи у огня. На пороге остановился и поднял голову туда, где мигал огонь. Постоял. Ничего не сказал и ушёл вверх, к себе, к кедру.

О том, кто будет строить, в ту ночь сказали трижды и по-разному. О том, где, — ни разу. На воске землемеров, там, где холм, по-прежнему гладко.

Войн этих лет я не видел. Ковчег после Авенезера на войну не выносят, а Хранитель стоит там, где стоит Ковчег, — на Сионе, в шатре над обрывом к Енрогелю. Весной у источника строилось войско, и шум стоял до самого шатра; потом войско уходило, и до осени у нас было тихо. Зато всё, что войны приносили, поднималось в город мимо нашего шатра: посвящённое Господу несли к нам, остальное — выше, к царскому дому у Акры. Я стоял у дверей с отцовской палкой для счёта и считал, как учили в нашем доме. Что было за Иорданом и за пустыней, я знаю по спискам Иосафата-напоминающего и со слов людей Иоава, а что было у сынов Аммона — со слов самих послов.

Первыми побили иноплеменников. Весть пришла к вечеру, и на крышах города жгли костры. У иноплеменников взяли из рук Отделённую — так они сами зовут это место; от чего оно отделено, я не знаю.

С Моавом поступили иначе. Пленных положили на землю рядами и мерили верёвкой: две верёвки — на смерть, две — в живых. Половину. Люди Иоава рассказывали об этом коротко и все одними словами, как рассказывают то, о чём уговорились больше не говорить. Верёвка — снасть землемера: при Иисусе ею мерили межу Иуды от моря до моря, чтобы знать, где чья земля; в Моаве ею мерили, кому жить. С того года Моав служил царю и носил ему дань.

Адраазар, сын Рааба, царь Сувы, шёл в те дни наложить руку на Евфрат — на реку, что течёт в Шинар. В Сирии говорили, что имя его значит «Адад помогает»; Адада, того, кто водит грозы, на севере зовут Реммоном. Кому в тот год помогал Адад, видно по счёту. Царь вышел навстречу