Четырежды в бегах - Сантери Палерма

белогвардейцев в Эстонию, выработался изрядный бандит, майор и «победитель» города Мариенбурга. Он, после того как перестал торговать, казался теперь еще сытее и солиднее. Сынок же его был произведен в прапорщики и носил два ордена на груди, против сердца. В религиозную общину он более не входил. Мать рассказывала, что вместо него «барабанщиком» был назначен печник Фореман, сыновья которого в солдатских мундирах и в больших сапогах маршировали перед нашими окнами.

За солдатским отрядом часто следовала колонна заключенных, которых переводили из казарм Киви в Полтинахо. Они шли медленным, тяжелым шагом, оборванные и жалкие. Иногда, казалось, мне на глаза попадались знакомые лица, но вполне отчетливо я никого не мог узнать, ибо все они чересчур изменились, исхудали.

Наш домик помещался на Западном шоссе, которое пересекает пригород и соединяет центр города с новым кладбищем, с Ахвенисто-харью и с Полтинахо. Движение на шоссе было оживленное. Впечатления одно за другим все время сменялись, как в калейдоскопе. Кроме солдат и арестованных, мимо нас проходили мужчины, женщины и дети, которые носили продукты для своих родственников-заключенных в Полтинахо или же носили цветы на могилы своих близких. Прохожие шли ночью и днем своей дорогой, серьезные и сосредоточенные. Но часто они тем же путем шли обратно со своими пакетами или цветами… Дорога бывала заграждена, и им приходилось возвращаться в город с угрюмыми лицами.

Часто можно было видеть немецких солдат и офицеров, которые беспечно, с дочерьми мелких буржуев, прогуливались по лесным пригоркам Ахвенисто. У них было много денег и драгоценностей, которые они авансом дарили своим подругам и часто открыто продавали на улицах города всем желающим. Но покупателей было мало, так как драгоценности были награблены у убитых или арестованных, и обыкновенные встречные боялись покупать их.

Ежедневно в определенные часы мимо нас проезжали кареты и колымаги, нагруженные трупами. Лошади, натужась и пыхтя, тащили эти колымаги в гору, которая начиналась как раз у нашего дома. Возы с трупами направлялись из лагерей и казарм Киви или Суоми на болота и скотомогильники за Ахвенисто. На это жуткое зрелище прохожие уже даже не обращали никакого внимания. Лишь какой-нибудь полицейский, бывало зацепится за торчащую из воза руку или ударит по ней дубинкой, как бы желая проверить, действительно ли трупы уже окоченели. Или же проходящие мимо арестованные, шарахаясь в сторону, старались таким образом убежать и скрыться в те моменты, когда трупы при содрогании колымаги вскакивали и походили на живых… Я пытался сосчитать, сколько тел за день перевозилось, и выяснил, что были дни, когда их было на шоссе больше, чем живых людей…

Изредка я замечал на улице некоторых товарищей детства, чаще всего братьев Сарлунд, которые, будучи хромыми и больными, направлялись обыкновенно за город, где на скалистых кряжах лечились солнечными ваннами. Увидев их, мать всякий раз говорила:

— Ой, бедняжки жалкие, остались без отца! Даже кости его разбросали по болоту!

Их отец пал на фронте и был похоронен городским штабом красных войск в братской могиле в Пуйстомяках. После, когда белые завладели городом, врач приказал, чтоб Пуйстомяки как не подходящее для кладбища место были очищены от могил. Тела погребенных были вырыты, увезены на закрытых навозных телегах и выброшены в ближайшее болото. Эту процедуру мать называла «разбрасыванием костей», ибо она не признавала «умных» врачебных постановлений.

Много нового я понаблюдал за эти дни из окна. Вскоре я и сам вышел на улицу. Одиночество наскучило. Захотелось увидеть, что происходит в ближайших окрестностях. Очень захотелось также повстречать надежных товарищей, от которых я надеялся получить нужные мне сведения и советы.

Я вышел на улицу в костюме, унаследованном от брата. У ворот на миг остановился наблюдать за отрядом солдат, которые разместились у соседнего дома на бревнах, потом повернулся и зашагал к центру города. Погода была прекрасная, совсем летняя. Было тепло, и в небе не было ни единого облачка, лишь голуби летали в вышине. Передо мною шел старик, передвигавшийся на костылях, а за мною бодро шествовал мальчик-газетчик. Я купил газету и на ходу начал читать.

Когда я поднял глаза, то заметил, что на середину улицы откуда-то вышел белогвардейский фельдфебель, который, сделав несколько шагов вперед, круто повернулся кругом, как бы упражняясь в танцах. Я стал следить за этими странными движениями, угадывая их цель и причину. Вскоре я заметил, что фельдфебель этот был единственный человек, который придавал какую-то живость всему уличному движению, ибо все проходившие по улице люди были мрачны на вид и убиты горем. Не было слышно ни смеха, ни веселого разговора, столь обычных на этой оживленной улице. Лишь пение петухов у Красных ворот и на Яковлевской улице слышалось, как и прежде. Собаки лаяли, и иногда стучала телега молочника. Вдруг я услышал позади голос:

— Господин Оллила, одолжите нам двадцать пять пенни!

Я оглянулся. Это ковылял всем знакомый в нашем городке старый, больной дворянин Бранденбург, или Береговой чорт, как его все открыто называли. Он, видимо, вышел из кафэ, мимо которого я только что прошел, и теперь энергично махал тростью, чтобы я остановился. Я продолжал итти и, изредка оглядываясь, заметил, как из кафе вышла целая компания слабоумных, которые, визжа и шикая на прохожих, собрались любоваться фотографическими карточками у витрины фотографа. Умалишенные эти были, видимо, освобождены из камер, из-под надзора. Но что же фельдфебель? Может быть, и он вышел из кафэ и принадлежал к той же самой группе?..

У угла казармы я повернул направо. Дальше не хотел итти по самой оживленной улице. Ветром откуда-то принесло запах жаркого: это было то время дня, когда хозяйки снуют на кухне. Я остановился и долго думал, не вернуться ли домой пообедать. Вкусный запах порядком поддразнивал мой волчий аппетит. Но я все-таки решил продолжать прогулку и по тихим переулкам дошел до базара, где крестьяне продавали продукты. Пыль стояла столбом над собравшейся там толпой. На базарной площади отряд солдат упражнялся в маршировке. Я остановился в толпе и стал наблюдать за упражнениями. Картина была довольно «интересная»…

Во всю жизнь, вероятно, не забуду усилий белогвардейского режима в деле формирования регулярной армии. Помню, в частности, и все детали этих «упражнений», будто я видел их только вчера.

Солнечная и пыльная базарная площадь. На ней расхаживают свирепые немецкие офицеры и унтера, яростно мычащие мастера казни из числа «отечественных героев». Тут же подпрыгивающие новобранцы, которые сапогами отбивают пыль в сторону толпы. Картина оригинальная и притом достаточно печальная. Но никто из зрителей не обращал внимания на ее печальную сторону. На