Четырежды в бегах - Сантери Палерма

— Да, вот как вы говорите… Через окно, что ли, вы к нам залетели. Не велика ваша зоркость. Именно тот человек подсматривал за вами, кто вас знает. Он-то и сказал мне ваше имя. Эх, вы, мало же вы замечаете… Верните паспорт! Вам все равно не сохранить твердости, если настанет трудная минута. Вы так плохо видите, что вокруг вас происходит… Я не желаю подвергать себя опасности из-за вас… Так, можете итти.

Он бросил паспорт в мусорную корзину, находившуюся под столом, и сам сделал вид, что углубился в работу. Я не знал, что делать. Чувствовал, как холодный пот выступил на лбу; хотел убежать, но мысль о том, что дело еще до конца не проиграно, удержала меня. Я попал под подозрение и сам полез в ловушку. Каялся, что вообще принялся хлопотать о паспорте. Я постоял минутку, подумал и сказал:

— Как же это возможно? Вы не в праве поступать таким образом. Паспорт этот принадлежит уже мне: на нем имеется мой снимок.

— Я уже раз сказал, что можете итти. Паспорт остается здесь, и кончено.

— Но послушайте, господин секретарь. Скоро будет призыв моего года, и если я до призыва не попаду в Гельсингфорс для налаживания своих дел, то от этого государству будет лишь убыток. Я же работал на железной дороге…

В этот момент в комнату вошла женщина, спросила у секретаря что-то по-шведски, после чего постояла несколько минут в недоумении, оглядываясь вокруг. Когда она ушла, я еще раз обратился к чиновнику, настаивая на выдаче паспорта.

— Мне нужно уйти. Я спрашиваю, могу ли получить свой паспорт?

— Что? Значит, вы хотите, чтобы я доказал правоту своих слов, не так ли?..

— Я хочу получить только паспорт. Все прочее является вашим делом, можете поступать как хотите, — ответил я.

— Так.

Он нажал кнопку звонка, и в комнату ринулся полицейский, остановился у дверей и вытянул руки по швам. Чиновник обратился к нему:

— Констэбль, очкастый еще внизу?

— Нет, господин секретарь. Ушел недавно в казарму.

— А Иокинен — тот, который на стороне?..

— Его тоже нет, ушел обедать.

— А Хеландер?

— Хеландер в караульной, позвать прикажете?

— Позовите Хеландера!

Когда Хеландер, высокий и худощавый полицейский с хитрым взглядом, вошел в комнату, мне показалось, что кровь у меня остановилась. Он несомненно должен был узнать меня. Секретарь действительно нашел человека, который изобличит меня, красногвардейца, и тогда останется наверное только один путь — обратно, в лагерь заключенных… Вмиг всплыло воспоминание: наша рота, которая ночью у местечка Эво убила своего командира и перешла на сторону врага, эта проклятая рота, в которую входили полицейские и буржуазные подхалимы, рота, которую мы в чрезмерной своей кротости не стерли с лица земли и в которой этот старший констэбль нес военную службу… В мыслях я снова пережил темную ночь, когда с товарищами-разведчиками пришел в деревню, где мы нашли только изрубленные тела товарищей. Со скрежетом зубовным я решил теперь, что, вероятно, пришла моя очередь умереть под ударами этого констэбля.

— У меня здесь человек получает паспорт, — сказал секретарь старшему констэблю, — но я ему пока не выдал, ибо он не помнит, был ли у красных. Быть может, вы восстановите это у него в памяти. Говорит, что во время восстания находился в Гельсингфорсе…

Старший констэбль посмотрел на меня пристально, взглянул бегло на секретаря и потом на паспорт, который был вынут из мусорного ящика, после чего добродушно усмехнулся.

— Мне сейчас некогда… Занят делом по убийству Линдквиста. Можете выдать паспорт, раз уж написали… Он служил лишь солдатом, которого ввели в заблуждение. Я не хочу мстить, хотя сам и пострадал.

Я вздрогнул от ошеломления. Возможно ли, что констэбль не узнал меня. Вероятно, дело обстояло именно так.

— Вы того мнения, чтобы выдать? — спросил секретарь старшего констэбля.

— Да. Или можно еще у него расспросить, знает ли он что-либо об убийствах и грабежах. Хотя, впрочем, уже по его лицу видно, что это не разбойник и не бандит.

— Слышите ли? Старший констэбль спрашивает, видели ли вы убийц и бандитов на войне. Быть может, еще помните?

Но теперь я уже чувствовал себя уверенно. Схватил сахар и кофе, зажал пакеты подмышкой и сказал отчетливо и внятно:

— Я не намерен отвечать больше на ваши вопросы. Вы не имеете никакою права на основании каких-то пришедших вам в голову мыслей допрашивать меня как преступника. Если сейчас не выдадите паспорт, я обращусь к прокурору или градоначальнику. Не позволю издеваться надо мной.

Паспорт был выдан. Наконец-таки! Взгляд секретаря был изумленный.

— Пожалуйста, будьте добры, извините… Вам не следует оскорбляться; поймите, какие теперь времена. К нам обращаются за паспортами всевозможные субъекты… А вы очень подозрительны с вашими пакетами и карточками. Сравните-ка себя в зеркале с этой фотокарточкой: вы похудели так, как будто бы только что вернулись из концентрационного лагеря… Всего доброго! Только не сердитесь на полицейское управление и не говорите лишнего, чтобы вас там наверху не оштрафовали…

Он показал пером наверх. Там помещался суд.

Я довольный вышел на улицу. Победа осталась за мной. Бодрость моя возросла. Я уверенно зашагал к дому, повторяя про себя «назидательные» слова полицейского. На пути встретил мать. Она ходила получать деньги за вязальные работы и, кстати, продала на рынке какие-то вещи. Я передал ей пакет с кофе. Мы вместе пришли домой.

Я скрывался дома в течение восьми суток. Питался получаемыми по карточке продуктами и молоком, которое мать покупала на рынке. Стал очень быстро полнеть, и вскоре даже одежда стала мне тесна. С удовольствием перечитывал газеты, которые мать собрала за прошлые месяцы. Забавлялся также кошкой: оба мы — и я и кошка — были еще молоды.

Часто думал о призыве. Колебался: итти или нет? Наконец, решил, что на военную службу не пойду.

К этому решению я пришел, наблюдая солдат, которые часто маршировали мимо нашего окна отрядами и ротами. Их жизнь была безрадостна. Они шагали, странно покачиваясь из стороны в сторону. Лица их были печальны. На головах у них были железные шлемы, которые они в виде трофеев получили от красногвардейцев, и к рукавам были прикреплены грязные белые ленты — символ страшного режима. Ими командовали офицеры, гарцовавшие на буйных конях. Этих офицеров мать называла «мастерами казни». Лица у них страшные и дикие. В числе этих «мастеров» я однажды заметил своего школьного товарища Канерва, сына рыночного торговца и служителя культа. Из этого торговца и ханжи впоследствии, во время похода