Четырежды в бегах - Сантери Палерма

— В Полтинахо. Несу брату немного поесть. Да, но ты ведь, кажется, тоже девяносто шестого года рождений? Двадцатого нас призывают.

Он говорил о призыве в армию, объявленном на-днях в газетах. Об этом я еще совершенно не думал, так что сразу ничего не сумел ему ответить.

— Да, тоже, — пробормотал я рассеянно. — Видел объявление в газете. А ты думаешь итти?

— Не знаю. Пожалуй, другого выхода нет. Там страшный режим и питание скверное. А ты как?

— Не решил еще. Там видно будет. После поговорим. Будь здоров!

— До свидания!

Он ушел со своим пакетом, а я рассеянно дошел до другого конца казарменных построек. Но тут пришлось остановиться; дальше также были размещены казармы, и лахтари отгородили их колючей проволокой от прочего мира. Слышался шум и крики, и где-то за казармами ревели трубы военного оркестра.

Повернул обратно на главную дорогу. Опять стали попадаться навстречу знакомые лица. Приветствия, кивки… Останавливался поговорить с некоторыми из знакомых. Как много произошло нового за месяцы моего пребывания на фронте и в заключении!..

— Знаешь ли, — спросила одна знакомая девушка, работавшая в типографии, — что немцы, когда подходили к городу, стали сразу его бомбардировать? Возникла масса пожаров!..

— Да, знаю. Мать мне рассказывала. Но немцы должны были знать, что в городе ведь у них были самолеты?

— Конечно, но они хотели захватить город с бою. Тогда они могли требовать больше компенсаций за свой поход. И грабить еще начали… Ну и народ тоже!

— Правильно. Но есть и порядочные люди. Я, знаешь ли, видел…

Хотел рассказать о виденном в Рихимяках, но вспомнил, что было бы неосторожно брать примеры оттуда. Было лучше, чтобы девушка ничего не знала о моем пребывании на фронте, не говоря уже о заключении.

Девушка кивнула головой:

— Да, имеется, конечно: это же мобилизованные рабочие. Среди них и наших немало, например, в числе гамбургских ребят… Но офицеры у них настоящие живоглоты. Один из них расстрелял мирного пожарника у колодца. Приказал отвернуться и выстрелил в затылок… А другой расстрелял полицейского, вон там, на горе. Обыскал и нашел в карманах револьвер. Потом лишь спросил: большевик или меньшевик? И когда тот ответил, что полицейский, то трахнул его из его же револьвера…

— Ну! — ответил я. — Но это же благородный поступок. Полицейский, наверное, был один из самых заядлых, раз так ответил. Такому следовало бы всегда попробовать из своего же оружия, не так ли?

— Хи-хи! — смеялась девушка: — да брось! Не знаю, насколько он был прилежен службе. Все же думаю, что это было недоразумение. Зайди к нам когда-нибудь, поговорим побольше о новостях и о событиях в Тавастгусе. Отец мой тоже стал красным.

— Разве? Ну, ладно, зайду. Живете там, где и раньше, по соседству с Япиля?

— Что, по соседству с Япиля? Да он же и вся его семья умерли, разве ты этого еще не знаешь?

Девушка очень удивленно смотрела на меня.

— Нет, ничего про них не слышал, — ответил я. — Как же так, вся семья умерла?

— Все покончили с собой. Не захотели достаться на растерзание белым. Все бритвой…

Я наслышался уже стольких ужасов и сам видел их так много, что в первое мгновение этот случай на меня особого впечатления не произвел. Все же я был поражен сообщением девушки. Семья Япиля была слишком для меня близкой. Весть об их смерти стала сильно волновать меня, как только я вдумался в нее. Девушка продолжала:

— Итак, я буду тебя ждать. До свидания. Ай, посмотри-ка туда: вот старик — ну, уж и загребает денег!.. Везет целый воз одежды, снятой с умерших заключенных. Едва лошадь прет. Когда-нибудь и этот старик будет взят в переделку со своим золотом.

Она указала как будто на одного извозчика, но из-за угла вдруг показалось еще несколько упряжек, и тут уж трудно было понять, кого она имела в виду.

— Какой старик? Тот?

Я наобум указал на пегую лошадь и бородатого человека, барахтавшегося с возом, словно корова на скользком льду. И я угадал.

— Тот самый, собачником его называют. Ну, и Америку же он нашел… Весь свой век обманывал собак и собаковладельцев, — теперь поступил на какую-то службу в лагерь заключенных и оттуда частенько возами вывозит одежду. Теперь из него скоро, пожалуй, банкир выйдет. Кто бы раньше поверил, что собачник, таким делом станет промышлять…

— Да, бывает. Теперь все происходит. Так… До свидания. Я должен итти.

— До свидания. Приходи, не забудь.

Я кивнул головой в знак согласия и пошел дальше.

Проходя мимо бывшей русской военной церкви, разглядывал следы пуль в белой штукатурке, и представлялась мне трагическая сцена, которая разыграна была на этом месте во время гражданской войны, когда я был на фронте. Агенты врага заставили здесь отряд красных расстрелять своего начальника разведки, человека, который честно и энергично выполнял свой долг… Буржуазия города с насмешками смотрела на гнусную расправу. Об этом больно было вспоминать. Я бы никогда не поверил в возможность такого события, но сейчас передо мной зияли следы пуль: приходилось верить… Сосчитав следы, — их было шесть, — я пошел дальше.

Был на базаре, смотрел на его пустоту и направился к обеду в ресторан «Монополь». Это было предприятие городского муниципалитета; здесь, в столовой, рабочие устраивали когда-то нечто в роде сборищ и бесед. В столовой я, к удивлению своему, заметил, что подают лишь какой-то водянистый суп из кореньев. Минута недоумения. Я обращаюсь к официантке, дочери сапожника Асп.

— Добрый день, мадемуазель Асп. Узнаете ли еще меня?

Девушка прищурила глаза и заулыбалась.

— Ведь это Оллила! Здравствуйте! Как дела теперь? Вы еще живы? Теперь многих знакомых уже нет в живых или на свободе. Теперь в нашей общине нет никого из мужчин.

Она была религиозна. Такая она была и раньше, когда служила подавальщицей. Точно так же она и ранее любила заговаривать о религиозной общине: когда, например, у негров нехватало штанов или же когда еще что-либо нужно было послать миссионерам… Ее доброе сердце втянуло ее в общину; туда она жертвовала свои копейки, не замечая нужды и горя окружающих. Я ответил:

— Ничего особенного. Это только статистические сведения о смерти… Вы, наверное, уже знаете, что сын Канерве ушел из миссионской общины. Слушайте, Асп. Почему здесь подают суп из кореньев? Это же тюремное кушанье.

Молодая хозяйка засмеялась. Ей, наверное, уже не раз задавали этот самый вопрос.

— Нет, этот суп немного лучше, — объяснила она, — корни вымыты. И говорят, что это корни голландского одуванчика… Сидящие там в углу