Четырежды в бегах - Сантери Палерма
— Халт, халт, вег, вег, марш, марш! — послышался впереди меня звонкий голос девушки, которая стояла с безменом в руке рядом с полной и обсыпанной рыбной чешуей базарной торговкой. Мужской голос добавлял:
— Вот так комедия! И ни один из солдат не собирает денег! Бесплатно смотрим…
Несколько человек со смехом поддержали:
— Да, совершенно бесплатно, платить не нужно… Смотрите вдоволь.
И еще кто-то заметил:
— Такую картину теперь скоро будем видеть каждый день, когда наши пахари, молодежь деревень, пойдут в армию. Двадцатого числа ведь у ребят призыв, и молодчики из Тавастгуса станут под знамена.
Эти слова согнали улыбку с моего лица. Под знамена белогвардейщины я решил не итти. В сознании на ряду с впечатлениями от увиденного на этой базарной площади выросли вдруг живые представления и о прочих горестях солдатской жизни. Я вообразил себя в вонючей казарме, где натягиваю на ноги неуклюжие сапоги или же натираю медную каску, которая запачкана кровью и на краю которой дыра… Товарищи также выполняют свои внутренние задания, проклиная все и ругаясь. А на крыльце, под проливным дождем, рычит бешеный фельдфебель: «Теперь, ребята, на занятия!..»
Это верно, как небо. Жуткая картина! Но себя я почему-то не представлял на занятиях у полоумного фельдфебеля, а в должности повара походной кухни, где, разжевывая проваренный горох, я задумчиво переливаю суп. Я не допускал того, чтоб дураки мною распоряжались, а…
Вдруг оборвались все мои размышления. Впереди из толпы на меня смотрела пара глаз, не отводя взгляда. Я повернулся спиной и стал читать объявление, прикрепленное к забору: в нем грозили смертной казнью всем, у кого будет найдено оружие. Но я отвернулся слишком поздно. Человек стремительно протискался ко мне, и я услышал тихий голос:
— Здравствуй! Как ты смог уйти так скоро? Я пришел только в субботу. Тебе наверное удалось, наконец, убежать…
Передо мною стоял юноша, с которым еще две недели тому назад я рылся в мусорных кучах в концентрационном лагере. Стоял и смотрел на меня детскими глазами, но чуть-чуть подозрительно, как на дезертиру. Я сразу не сообразил, что ответить: сказать правду и просить его молчать? Нет, подвергать себя опасности не было желания. Подумав минутку, я ответил:
— Да, видишь ли, я встретил одного знакомого егеря[2], которого просил ускорить мое освобождение, после чего, поверишь ли, немедленно разобрали мое дело и назначили сразу суд. На сколько осудили тебя?
— На два года условно. А тебя как? Ты успел уже разжиреть, стал полным, как прежде.
— Да долго ли! Мне дали больше — три года. Куда ты идешь?
— Никуда. Был в полицейском управлении, предъявил как условно-осужденный паспорт, а потом заходил в столовую обедать. Там, наверху, на заборе, сидел около часа и смотрел, как людей муштруют. Ты был уже в полиции? Покажи-ка, какую отметку на твоем паспорте сделали.
— У меня с собой нет паспорта. Наверно, точно такие же отметки, как и на твоем. Покажи-ка! Да, теперь мы — условники, много не напрыгаешь, а лишь столько, сколько разрешат, не так ли? Нельзя ходить на спектакли, в театры, нельзя дружить с ненадежными людьми; это значит, между прочим, что нельзя разговаривать с другими условно-осужденными…
— Да, но я бы не поверил, что тебя так скоро выпустят. Только что утром я рассказывал домашним, что наверное ты уже умер. Ты ведь был уже при смерти, после того как съел сальную свечу, помнишь?.. Где ты ее нашел?
— У колодца. В той же мусорной куче, откуда и ты несколько лакомых кусочков скушал. Огарок свечки лежал внизу.
— Да что ты говоришь! Жаль, что я его не нашел. Ну и закуска, чорт побери! А здесь, знаешь ли, в каменных казармах едят ракушки и даже дождевых червей. Здесь тоже страшные условия. А в деревне пищи сколько угодно…
— А почему ты знаешь?
— Мать ходила туда за маслом и мукой. И я собираюсь в деревню — подправиться немножко, если разрешат. Боюсь только, что там застрелят: там устраивают облавы на беглецов. Могут невзначай и меня… А вот и мать. Наверное пришла меня звать обедать. Пойдем к нам.
— Нет, я тоже хочу итти домой. До свидания!
— До свидания!
Он направился к матери.
Мысли в голове у меня смешались. Я боялся, что меня подозревают. Каялся, что вышел вообще из дому. Я чувствовал: опасность грозит мне даже не со стороны врагов, а со стороны друзей, которые могут выдать меня своими расспросами и болтовней. В один «прекрасный» день могу оказаться в концентрационном лагере либо как военный, либо как штатский — все равно…
Я повернул домой. Шел в раздумьи. У старого кладбища попалась мне навстречу колонна заключенных. Я надвинул шляпу на глаза, чтобы черты лица были менее заметны, и перепрыгнул через низенькую каменную ограду на кладбище. Присел на скамейку, пока колонна пройдет. Их рваные сапоги поднимали на шоссе пыль, которая ветром рассеивалась по кладбищу. Видно было, как многие арестованные жадно смотрели на зелень кладбищенского садика…
Вдали виднелись ворота казармы, куда стража, крича и ругаясь, направляла колонну. Я посмотрел на ворота и вспомнил, что и я когда-то входил через них. Прошло лишь три месяца… Тогда… через эти ворота проходила дорога к нашему арсеналу, а у меня на тележке был пулемет — трофей с фронта Эво. Пулемет был малость не в порядке, и товарищи спрашивали: «Откуда этот петух, не из Вазы ли?» и «Поет ли он?». Я гордо отвечал:
— Да, вазаские петухи — яростные драчуны. Это наш военный петух из Кухмойза. Временно погостит здесь и скоро опять отправится туда же.
Куда «петуха» потом отправили, мне неизвестно.
Пока я вспоминал те дни, с меня печаль как рукой сняло, и я стал воинственнее. В этот момент показался шедший мимо кладбища извозчик Ярвинен, который раньше служил у белых и теперь, как мне было известно, спекулирует и разбойничает в лагерях и пригородах. Я не мог удержаться и крикнул:
— Эй, здорово, Карл! Очки, что ли, опять идешь собирать?
Он остановился и слышно было, как про себя выругался. Все же ответил:
— Здорово! — и, прижав форменку ко лбу, пошел дальше.
Мой вопрос был весьма оскорбителен. Мне было известно, что этот злодей недавно в поле застрелил какого-то гражданина, в кармане которого нашел три пары очков.
Ясно, что благодаря своей выходке я приобрел нового врага, но мне этот отвратительный мародер был не страшен. Я лишний раз почувствовал прилив