Таитянка из Кронштадта. Жизнь Бэлы Казарозы, артистки - Леонид Абрамович Юзефович

Ознакомительная версия. Доступно 10 из 52 стр. Дапертутто, персонажем рассказа Эрнста Теодора Амадея Гофмана «История о пропавшем отражении» из цикла «Фантастические повести в манере Калло». Мейерхольд с восторгом согласился, благо «любил Гофмана», – но содержание этого рассказа он, похоже, помнил весьма приблизительно, не то, может быть, остерегся бы брать себе такой псевдоним. Дапертутто – не просто злой волшебник, а одна из личин дьявола: с помощью демонической обольстительницы он похищает у героя рассказа отражение, оно же – его душа, и, чтобы завладеть ею навеки, предлагает несчастному кровью подписать обязательство убить жену и малютку-сына, – протягивает ему перо, и у того сама собой лопается вена на руке. После вмешательства ангельских сил Дапертутто с омерзительным визгом, скрежетом и звуками, напоминающими хлопанье «вороновых крыл», исчезает в «зловонном чаду», иначе говоря – в адском дыму с характерным для таких существ запахом курящейся серы.

Возможно, Мейерхольд перепутал гофмановского Дапертутто с одноименным, но менее инфернальным персонажем оперы Оффенбаха «Сказки Гофмана». Там он – могущественный чародей, тоже крадущий отражения вместе с душами, но все-таки не враг рода человеческого собственной персоной. Что касается символики псевдонима, она прозрачна – режиссер магией своего искусства завладевает душами зрителей.

Путешествуя по Греции, Мейерхольд побывал в Дельфах – и в здешнем музее «чарующее впечатление» произвела на него найденная недавно на раскопках статуя Антиноя, фаворита императора Адриана.

«Прощай, Антиной, – покидая Дельфы, записал он в дневнике. – Ты так любил Адриана, что, узнав, как он боится смерти, решил убить себя, ибо поверье старины знало: из двух любящих один, убивающий себя, прибавляет жизни другому. При переезде через Нил с Адрианом ты бросился в воду и утонул… Прощай, Антиной!»

С Антиноем идентифицировал себя Кузмин. Небольшого роста, щуплый, лысоватый, он мало походил на этого образцового античного красавца, но носил перстень с его изображением и запечатывал им свои письма.

Моя героиня могла получать от него такие послания. В ее судьбе он сыграл не меньшую роль, чем Мейерхольд; позднее они станут друзьями, но в момент знакомства их разделяла пропасть шириной почти в двадцать лет. Максимилиан Волошин находил Кузмина похожим на греческого юношу, который был «набальзамирован» в эпоху Птолемеев, и двухтысячелетнее «пребывание во гробе сказалось на нем, как на воскресшем Лазаре». С простодушным ехидством Волошин отметил, что если Кузмин в улыбке «обнажает нижний ряд зубов, это придает его лицу характер ветхости».

Беллочка Шеншева в то время напоминала подростка. Ее будущая лучшая подруга, актриса Софья Семенова, при первой встрече отметила в ее облике что-то «детски-острое». Она носила «коротенькое», по тогдашним понятиям, платье любимого символистами зеленого цвета, и от смущения постоянно теребила нитку бус у себя на шее, но в разговоре быстро обнаруживала свой природный темперамент – «в минуту десять вопросов и пятнадцать восклицаний», как сказал о ней один ее добрый знакомый.

Когда Пронин и Пресняков привели на Галерную птенцов своего гнезда и Мейерхольд взялся оценивать их таланты, ученица Томарса была классифицирована им как певица. Танцовщицу он открыл в ней позже, да сейчас она в этом качестве ему и не требовалась. Он искал вокалисток, чтобы заполнять перерывы между драматическими представлениями, но оперные арии отверг категорически. К счастью, Кузмин вспомнил о своих, не предназначенных для детей, «Детских песенках», которые он положил на музыку и, аккомпанируя себе на фортепиано, пел на домашних вечерах. Беллочка Шеншева прослушала их в исполнении автора, а затем сама нашла интонацию, которая именно ей, с ее голосом и внешностью, подходила для таких стихов и такой музыки.

Чтобы помочь начинающей певице вжиться в сценический образ, или просто по старой актерской традиции прикрывать грех лицедейства заемным прозвищем, Кузмин придумал псевдоним и ей: Каза Роза, «розовый дом» по-итальянски. Учитывая ее рост – «домик». Под этим именем, соединив два составляющих его слова, она проживет всю свою недолгую жизнь. Через дефис к нему будут добавляться фамилии мужей, а в Бэлу из Беллы она переименовала себя сама. Имя, в основе которого лежало еврейское Бэйле, обернулось именем погубленной Печориным черкешенки.

Не знавший испанского языка Кузмин полагал, будто придуманный им псевдоним – испанский (по-испански было бы Каса Роса). Признав ошибку, он уточнил, что думал не об Испании, а о Южной Америке, поскольку юная певица походила на креолку или на мулатку. Кузмин, разумеется, понимал, что ее «экзотические» черты – семитские, но считал полезным для артистки отвлечь внимание публики от еврейского происхождения носительницы этих черт. В итоге, как точно подметил современный петербургский театровед Алексей Лопатин, «Казароза оказалась под защитой удачно найденного псевдонима: никто не пытался искать подлинные национальные корни этого действительно экзотического создания, каждый приписывал ей свою прародину».

«Почти не женщина, а существо,– оценивал ее Кузмин по собственной шкале сексуальной привлекательности.– Слишком маленький рост при исключительной пропорциональности сложения, слишком неосознанная печаль в огромных глазах, слишком непробужденная чувственность толстых губ. Казалось, ее смугловатая кожа изнутри освещена каким-то розовым огнем».[3]

Она, в свою очередь, могла видеть Кузмина таким, каким он предстал перед театральным критиком Аркадием Шайкевичем, применившим к нему то же двусмысленное определение, что и он – к ней: «Ирреальное, словно капризным карандашом художника-визионера зарисованное существо». У него «лицо не то молодого фавна, не то сатира, как их изображают помпейские фрески», за рояль он садится как «оживленный Коппелиусом автомат», а когда поет, «приторно-сладкая, порочная, дыхание спирающая истома нисходит на слушателей».

Если его песни пела Казароза, истома сохранялась, но порочность исчезала напрочь. Главная причина преображения – ее голос. Кузмин, как профессиональный музыкант, описал его точнее, чем дилетанты: «У нее был чистый, необыкновенно задушевный голос, несколько медленный в распеве. Быстрые темпы были ей не очень свойственны. Чистота, задушевность и несколько абстрактная нежность».

Он относился к ней с симпатией и не более того, а она к нему – с почтением и любовью. В ее личной библиотеке имелось несколько его прозаических книг – и все поэтические: от первой, «Сети», до изданных в 1921 году «Нездешних вечеров». Не было лишь последней, «Форель разбивает лед», – но она вышла меньше чем за месяц до того, как Казароза покончила с собой.

В сентябрьском номере «Аполлона» за 1910 год критик Сергей Ауслендер объявил об открытии театра «Интермедия», но в афише ошибку исправили. Сообщалось, что в театре «Дом интермедий» ежедневно «от 9-ти до 11 с половиной часов вечера будет идти программа, а от 12-ти до 2-х часов ночи – дивертисмент». На первом представлении, 12 октября, программа состояла из пантомимы «Шарф Коломбины». Ее сценарий Мейерхольд выкроил из

Ознакомительная версия. Доступно 10 из 52 стр.