Таитянка из Кронштадта. Жизнь Бэлы Казарозы, артистки - Леонид Абрамович Юзефович
Беллочка Шеншева ничего о Мейерхольде не знала и плохо понимала, кто он такой; ее привлекла не репутация ниспровергателя основ, «театрального Магомета», а то, что предложенная им учебная программа приспособлена к исполнению музыкальных номеров и включает «овладение навыками ритмического движения на сцене». Ей хотелось не только хорошо петь, но и правильно двигаться в ролях своих оперных героинь.
«Красивым уродом» назвала Мейерхольда его гимназическая любовь и первая жена Ольга Мунт. Карикатурно большой нос, твердо вырезанная, изящная линия рта – первое, что бросается в глаза на его портретах. Высокий рост и сутулость не мешали ему прекрасно владеть своим телом, а в его актерских ухватках не было лицедейской протеистичности.
Этот Пьеро с «демонским», по определению Ахматовой, профилем должен был произвести сильное впечатление на ищущую себя в искусстве кронштадтскую барышню, но занятия продолжались недолго. Художник Александр Головин рассказал директору императорских театров Владимиру Теляковскому об изгнании Мейерхольда из труппы Комиссаржевской, «ибо он там чуть всех не перестрелял, до того увлекся новаторством», и Теляковский попросил Головина позвать к нему этого бунтаря. На другой день, как он потом вспоминал, «Мейерхольд, очень удивленный моему вызову, пришел и был, вероятно, еще более удивлен, выходя из моего кабинета уже принятым на службу в казенный правительственный театр».
По контракту в сезон 1908–1909 годов он должен был поставить шесть спектаклей: в Александринском театре – три драматических, в Мариинском и Михайловском – три оперных. Студию на Жуковской пришлось забросить, но часть студийцев унаследовали Пронин с Пресняковым – и подыскали для занятий какое-то другое место. С первым Беллочка Шеншева занималась актерским мастерством, со вторым – танцами. Видимо, Пронин и посоветовал ей попробовать себя не как оперную, а как эстрадную певицу.
Мейерхольд тоже сменил амплуа – из свободного художника стал чиновником, зато его годовое жалованье составило 3000 рублей. Сверх того – по 500 рублей за каждую поставленную оперу. Появились лишние деньги, и летом 1910 года он совершил два путешествия в Европу. Заграничный туризм, раньше бывший привилегией аристократии, становился доступен среднему классу.
На поезде он доехал до шведского Мальмё, оттуда пароходом доплыл до Киля, который показался ему «германским Кронштадтом», через Гамбург и Кельн добрался до Парижа и вернулся в Петербург, чтобы через две недели отправиться в Стамбул со студенческой экскурсией. Роль гида взял на себя антиковед, университетский профессор Фаддей Зелинский.
Из Стамбула переехали в Афины. Мейерхольд поднимается на Акрополь, осматривает театр Диониса, дом Шлимана, микенское золото в Национальном музее. Дальше – Аргос и родина этого золота, описанная в его путевом дневнике как декорация им же поставленного спектакля: «Сухой вереск на развалинах, немой свидетель коварства Эгисфа и Клитемнестры, подавшей стражникам пылающую весть о приближении Агамемнона». Один тогдашний театральный критик заметил, что «есть режиссеры-повествователи – и режиссеры-рационалисты, а в Мейерхольде можно видеть преимущественно режиссера-поэта».
После Греции – Венеция. За неделю до его приезда футуристы с кампанилы Святого Марка разбросали по городу тысячи листовок с призывом разрушить «истощенную нездоровыми наслаждениями Венецию иностранцев», этот «магнитный полюс снобизма, купальню космополитических куртизанок, рынок плутоватых антиквариев», заменить электричеством лунный свет, который здесь выставляется на продажу, засыпать «вонючие каналы», сжечь гондолы.
Мейерхольд был солидарен с призывом Маринетти «взорвать мосты слов», но, в отличие от него, не думал, что кризис буржуазного искусства будет преодолен, если «пустить локомотивы вдохновения по неизведанным степям». Необходимость рельсов казалась ему бесспорной. Он восставал против унылого жизнеподобия на сцене – и не без удовольствия цитировал скандальные рекомендации того же Маринетти, предлагавшего «пускать пьесы в обратном порядке фабулы», рассыпать в зрительном зале чихательный порошок или инсценировать в партере пожары и убийства, чтобы театр перестал быть «скопческим храмом с дряблой мистикой психологизма»; однако сам хотел – всего лишь влить новое вино в старые мехи итальянской площадной драмы с ее сочетанием фарса и трагедии. Императорская сцена для этого не годилась; ему нужен был собственный театр.
Он и раньше делал шаги в том же направлении, но далеко не продвинулся. Зато теперь две великие устроительницы человеческих дел – случайность и судьба – на его стороне. Из Германии, где кабаре стремительно входят в моду, прибыл мюнхенский студент харьковского происхождения Бонч-Томашевский с проектом открыть в Петербурге театр кабаретного типа, кто-то свел его с вынашивавшим те же планы Прониным, и вдвоем они нашли меценатов, согласных дать деньги на такой театр. Название для него Мейерхольд придумал заранее – «Дом интермедий».
Для нового театра Пронин снял помещение в доме № 33 по Галерной улице. Владельцем недавно отремонтированного особняка был Николай Шебеко, шталмейстер и председатель Общества призрения бедных детей в Петербурге, будущий русский посол в Румынии. На втором этаже находился парадный зал с лепниной, статуями и громадными окнами, отраженными в венецианских зеркалах на противоположной стене. Практичный Шебеко перестроил этот зал в театральный и сдавал в аренду – отнюдь не в пользу призираемых им бедных детей.
Первым его арендатором стал театр «Сказка» Зинаиды Холмской. Он скоро прогорел, но анфиладу комнат перед входом в зал Холмская успела отремонтировать таким образом, чтобы они соответствовали названию театра. Поднявшись по лестнице, зрители попадали в скудно освещенный «грот» с низкими сводами, шероховатыми стенами и подобием сталактитов на них, после переходили в «мавританскую» гостиную, из нее – в «кленовую», отделанную в стиле Людовика XVI, и лишь потом оказывались в зрительном зале. Этот аляповатый букет плохо соотносился с поэтикой Мейерхольда, но приходилось принимать то, что есть.
Новый театр представлялся ему чем-то вроде «Башни» Вячеслава Иванова, куда, как он мечтал, люди искусства «принесут творческие импульсы», и где не будет дистанции между дискуссиями и художественным экспериментом. На афишах и в программах «Дом интермедий» определялся как «товарищество актеров, писателей, музыкантов, художников», но открылся он как коммерческое кабаре с рестораном и вешалкой, со штатом не только актеров и музыкантов, но и бутафоров, рабочих сцены, официантов, гардеробщиков.
Контракт с дирекцией Императорских театров запрещал Мейерхольду ставить спектакли на стороне. Либеральный Теляковский посоветовал взять псевдоним, под которым он будет значиться на афишах, и обещал закрыть на это глаза. Кузмин предложил ему стать Доктором
Ознакомительная версия. Доступно 10 из 52 стр.