Таитянка из Кронштадта. Жизнь Бэлы Казарозы, артистки - Леонид Абрамович Юзефович

Домашнее музицирование у Шеншевых не практиковалось, никто ни на каких инструментах не играл. Моя героиня унаследовала музыкальность от каких-то более далеких предков. В пятнадцать лет она попробовала поступить на младший курс консерватории по классу вокала, но ее «общее музыкальное развитие» было признано неудовлетворительным. Взнос в размере трех рублей, уплаченный за возможность держать приемные экзамены, родителям не вернули, о чем они были предупреждены заранее, а из необходимых для поступления документов уцелел единственный – справка о «привитии» незадачливой абитуриентке оспы.

Фотографические карточки требовали только у тех, кто был старше семнадцати лет. Ни одной детской фотографии моей героини я не видел, и ни одна история из ее детства до меня не дошла. Можно лишь предположить, что ей запомнились прогулки в Петровском парке, возле памятника Петру I, и то, как на кораблях в гавани разноголосо звонят колокола, отбивая склянки. Еще один претендент на ее детскую или, скорее, отроческую память – необычайно долгий грохот орудий, когда летом 1902 года стоявшие на Большом рейде броненосцы и миноносцы тридцатью одним выстрелом салютовали прибывшему в Кронштадт на яхте «Гогенцоллерн» кайзеру Вильгельму II; в тот день кронштадтцы стекались на берег в надежде увидеть его встречу с царем. Георгий Львович со старшей дочерью могли стоять в этой толпе, а два года спустя – в другой, провожавшей на Дальний Восток корабли несчастной 2-й Тихоокеанской эскадры адмирала Рожественского.

Из книг, которые она тогда читала, с уверенностью можно назвать разве что учебник Кашкина по элементарной теории музыки. Отец оплачивал ей уроки пения и игры на фортепиано. В 1907 году, окончив гимназию, Беллочка Шеншева поступила в вокальный класс музыкальной школы Даннемана в Петербурге[2], где ее учителем стал солист Мариинского театра, тенор Иосиф Томарс; одно время она даже жила и столовалась у него в квартире на Загородном проспекте. Его жена держала маленький домашний пансион для учениц мужа.

С Томарсом они разучили несколько оперных партий для лирико-колоратурного сопрано. Позже, в поисках работы заполняя анкету для театрального агентства, она перечислит самые удавшиеся: Джильды из «Риголетто», Лакме из «Лакме», Снегурочки из «Снегурочки», Церлины из «Фра Дьяволо», наконец, Прилепы в дуэте с Миловзором из «Пиковой дамы»:

Из всех этих арий лишь песенка пастушки с гуттаперчевым именем отдаленно перекликается с ее будущим репертуаром.

Совсем молодой она побывала у художника Константина Сомова, и тот записал в дневнике мнение хорошо знакомого с ней Александра Бенуа: «Бенуа говорит, она очень умна». Впрочем, ее ум был на побегушках у музыкального и художественного вкуса: к политике и социальным вопросам она относилась по-обывательски, воспринимая их как нечто важное, но далекое от ее собственной жизни.

Большую часть ее личной библиотеки составляли книги, которые она привезла с собой при переезде из Петрограда в Москву в 1922 году и держала отдельно от книг мужа. Они пропали, но сохранился их список. Едва ли не половина номеров в этом реестре – сборники стихов, остальное – ноты, каталоги выставок, художественные или театральные журналы и книжки вроде собранных под одной обложкой лекций профессора Гербера «Человеческий голос и его гигиена». Романов и вообще прозы – мало.

Драматический класс в школе Даннемана вел Борис Пронин, будущий отец «Бродячей собаки», а танцевальный – хореограф Валентин Пресняков. В 1908 году Даннеман решил открыть для учеников театральную студию – и по совету Пронина руководство ею доверил уже признанному в театральных кругах Мейерхольду. На занятия к нему приглашались все желающие изучать «теорию и практику сценического искусства». Беллочка Шеншева оказалась в их числе.

Родина Мейерхольда – Пенза, родители – остзейская немка и местный водочный король, германизированный еврей, державший на столе фотографию Бисмарка с его автографом. В лютеранском крещении – Карл-Казимир-Теодор, в православном – Всеволод (в честь любимого писателя, Гаршина), будущий режиссер имел в анамнезе тяжелое пьянство деспота-отца и повесившегося в подвале брата. Недолго проучившись на юриста в Московском университете, он стал актером Художественного театра, на гастролях в Ялте сблизился с Чеховым, считавшим сыгранного им Треплева лучшей ролью в «Чайке», и даже жил у него на даче. Из-за конфликта с Немировичем-Данченко уехал в провинцию, работал режиссером в Николаеве и Херсоне, пока Комиссаржевская не пригласила его в свой петербургский театр. Здесь он поставил самый скандальный из его спектаклей тех лет, «Балаганчик» Блока. Когда опустился занавес, часть зала устроила овацию, другая – обструкцию. Возмущенные зрители топали ногами, какая-то старушка так лихо свистела в кольцо дверного ключа, что Мейерхольд, ценивший такие штуки, приветственно помахал ей со сцены.

Музыку к спектаклю написал поэт Михаил Кузмин, имевший консерваторское образование. С Мейерхольдом они были знакомы по религиозно-философским собраниям на «Башне» у поэта Вячеслава Иванова, т. е. у него на квартире в верхнем этаже дома с угловой башенкой возле Таврического сада.

Атмосфера на ивановских «средах» была раскованная: наряду с чтением стихов и рефератов, дискуссиями о дионисийстве и мировом эросе, на роль которого бывавший здесь Луначарский выдвигал пролетариат, участники этих «симпозионов» просто дурачились. Однажды Мейерхольд забрался под самый потолок по стремянке – и вдруг, потеряв равновесие, плашмя рухнул с нее на пол. Пронесся вздох ужаса, но это оказался всего лишь трюк, демонстрирующий необходимое актеру умение владеть собственным телом; что-то подобное показывал он студийцам в школе Даннемана. В другой раз, покрыв нескольких человек пледом, превратил их в слона: сам исполнял роль хобота и передних ног, поэт Верховский – задних, прочие составляли туловище. Слон маршировал по квартире, лавируя между гостями и мебелью, все бурно веселились, между тем над затейником сгущались тучи – Комиссаржевская была им недовольна. Спектакли шли при полупустом зале, с актерами он ссорился, о ролях для великой актрисы, она же его работодательница, заботился мало. К концу сезона труппа оказалась на грани разорения, и Комиссаржевская его уволила.

Началась полоса безденежья, мучительная для отца