Четырежды в бегах - Сантери Палерма

Ясно помню зарождение белогвардейщины, захват власти белыми и укрепление этого режима в северной Финляндии. Помню войну против наступающей армии лахтарей-мясников[1], поражение наше на войне и то, как я попал в руки мясников, когда они при помощи Германии овладели страной. Помню, как замолкли наши пушки, с каким ощущением жути мы сложили оружие и с какой горечью готовились перенести надвигавшееся бедствие. Все это помню до мельчайших подробностей.

Менее отчетливо припоминаю последующий период — жизнь в концентрационных лагерях, уныние стотысячной армии заключенных, грабежи, массовые пытки и голод. Припоминаю это слабее потому, что был болен. Я был ранен на фронте.

Хорошо помню только название лагерей, номер заключенного, кучи мусора, откуда я выкапывал крохи пищи после выздоровления. Это запечатлелось в памяти на всю жизнь.

Помню распоряжение тиранов о том, чтоб ворота лагерей немного приоткрыть, — они боялись, что урожай останется неубранным и страну постигнет хозяйственная разруха. Палачи нуждались в нашей рабочей силе. И вот началась кутерьма… Это распоряжение открыло десяткам тысяч лагерников дорогу к хлебным полям.

Был июнь-июль.

В это время и я, заключенный № 8164, Лаури Виллегард Оллила, оставил страшный лагерь Рихимяки и прибыл в город Тавастгус, домой, к хлебу. Но я не входил в эту тысячную армию условно освобожденных. Я был из другого легиона, который также исчислялся тысячами.

Я был беглец.

Не трудно догадаться, что я, как и прочие, вырвавшиеся из лагеря, хотел прежде всего есть — есть страшно много, и мне казалось, что ни у кого и никогда еще не было такого аппетита.

Вес мой к тому времени упал до сорока шести килограммов. Удивительно, как я нашел в себе силы бежать и как мог жить, дойдя до такого отощания! Я был живым скелетом.

Весь в лохмотьях, я постучался в дверь. Сердце сжималось от ожидания. Была ночь, и в городе было спокойно. Меня никто не заметил.

Мать услыхала стук и прибежала открывать. Она выглянула в приоткрытую дверь и жалобно воскликнула:

— Ой, голубчик, какой ты жалкий! Кого ты ищешь?

Мать не узнала меня в темноте. Но когда я вошел в комнату и шопотом сказал: «Это ведь я», — мать вздрогнула и горько заплакала. Когда она зажигала лампу, я видел, как слезы градом катились по морщинистому лицу и руки ее дрожали. Я обнял ее и спросил: «Где Эркки?» Мать не сразу ответила. Она заплакала еще сильнее и еле молвила:

— Эркки казнен.

Тогда и у меня в глазах потемнело. Я посмотрел на пустую кровать брата и на кошку, которая лежала на подушке… Казалось, что сердце разорвется. Я заплакал как ребенок. Ясно представился мне брат, с которым я делил горести и радости. Представилось, как под зеленым травяным покровом лежит он, истерзанный… От горя, голода и усталости я дрожал точно в лихорадке. Потом спросил:

— Где это произошло? В Суоменлинна?

— В Суоменлинна, — ответила мать.

Помню, как мать кормила меня, словно маленького ребенка, молоком и кашей, то и дело вскрикивая от ужаса:

— Ой, бедняжка, до чего ты похудел!.. Везде только орлы смерти и несчастье… Ты поправляйся и живи у меня. Не оставляй меня одну, — ты не должен умереть, ведь ты уже дома…

Помню также, как мне хотелось ответить: «Что ж тут горевать, я не умру!» Но слова застревали в горле. Не мог говорить, потому что, заглядывая тайком в глаза матери, я отчетливо видел, как она боялась за меня.

И действительно, многие тысячи несчастных, которые попали домой и думали, что они спаслись, не выдержали и погибли. Многие умерли от душевного потрясения, увидев, что дома их разграблены и родственники убиты. Многие умерли просто от переедания: истощенные организмы не были в состоянии усвоивать пищу.

Тогда повсюду за нами бродила смерть. Она настигала нас дома, но очень часто и вне дома: пулей из-за угла или ударом ножа лахтари прервали жизнь многих моих боевых товарищей. Мы, сыны пролетариев, забыв об уроках Парижской коммуны и понесши так много жертв, продолжали нести их и дальше. Везде рыли для нас могилы. И все же мне казалось, что жизнь только начинается. Теперь и я что-то знал…

…Я вытер слезы и принялся поглощать принесенную матерью пищу. Аппетиту моему не было границ. Я ел столько, что живот стал круглым, словно зоб у птицы, но мне все еще хотелось есть. Я не боялся объесться. Ждал, пока немного сойдет, и принимался снова за еду. Так продолжалось суток пять-шесть, даже ночью вставал и садился за стол. Я стал оживать и крепнуть, но к домашнему столу больше нечего было подать… Запасы матери иссякли. Их хватило только на неделю…

Тогда старуха-мать жалостно посмотрела на меня и сказала:

— Тебе надо бы получить продовольственную карточку. Говорят, что их выдают и условно освобожденным. А также табачную карточку…

Мне сразу сделалось неловко, я подумал и потом ответил:

— Да, конечно, карточки следует достать. А что, если я сейчас оденусь и пойду за ними?

Стал одеваться; обулся в сапоги брата; они мне подошли прекрасно, ибо мы с братом были близнецы. Завязывая шнурки, подумал со страхом: «Мать думает, что я условно отпущенный. А как бы она ужаснулась, если бы меня арестовали и расстреляли как дезертира из концентрационного лагеря! Подобных случаев было так много… Не посылала бы она своего сына тогда за карточками». Потом я соскочил со стула, схватил шапку с вешалки и вышел на улицу.

Июльское солнце пекло беспощадно. На улице царила тишина. Я остановился на миг у ворот дома и оглянулся в сторону Полтинахо, где теперь также помещался лагерь, затем стал медленно шагать к центру города. Там блестели кресты на церквах; они торчали, заметно возвышаясь над старым кладбищем и низенькими постройками пригорода. Надо мною жужжали телефонные провода, и со стороны Красных ворот слышалось пение петухов. Остановился у казарм, повернул направо и тут же встретил одного товарища детских лет. Он уже издали приветствовал:

— Эй, здорово! Где же ты пропадал? Давно не было видно. Как дела? Однако же ты похудел…

Я отвечал, как попало:

— Как не похудеть! Работал железнодорожником в Гельсингфорсе последние годы. А ты где?

— В мастерской, где и раньше. А отца расстреляли.

— Да, проклятое время настало! Убивают, сколько хотят. У меня брата нет в живых, и все родственники арестованы, не знаю, кто еще