Времятрясение - Линда Бакли-Арчер

Ему улыбалась лучшая подруга Кэйт, Миган.

— Привет, Сэм! — крикнула она.

— Что, уже пора зажигать костер? — спросил Сэм. — А мне еще нужно сделать тонну примеров по математике! Мама убьет меня, если я сегодня не закончу.

— Нет, костер будет только в шесть тридцать. Просто пришла пораньше. Если хочешь, могу тебе помочь.

У Сэма посветлело лицо.

— Правда?

— Я не стала бы предлагать, если бы не хотела помочь… — И она посмотрела на Монфэрона, который возвышался над ней, касаясь головой притолоки. — Добрый день, месье мар-р-киз де Мон-фэ-р-рон!

Миган раскатывала «р» именно так, как учил ее Монфэрон. Парижане, говорил он, поморщилась бы, услышав такое произношение, но его предки пришли с солнечного юга, и он гордился своим происхождением.

— Тр-р-р-е, т-р-р-е бьен, мадемуазель. Ваше произношение совершенствуется день ото дня. Бр-р-аво! — сказал Монфэрон и поцеловал руку Миган. Девочка покраснела. Маркиз картинно поклонился и, кланяясь, ударился головой о стену узкой прихожей.

— Этот очаровательный дом, — сказал он, потирая макушку, — необходимо слегка расширить.

Маркиз раскинул руки и, приложив ладони к стенам, нажал с такой силой, что даже побагровел. Но как только услышал подозрительный звук трескающейся под обоями штукатурки, тут же прекратил спектакль и виновато улыбнулся.

— Quel horreur![1] Разрушение sale d entrèe[2] моих великодушнейших хозяев — вот самый неудачный способ выразить им благодарность.

— Не беспокойтесь, — заверил Сэм. — Я скажу маме, что это сделал папа — тогда она не будет ругаться.

Маркиз взъерошил волосы Сэма.

— Великолепная военная хитрость, mon cher ami[3]! Хотя, helas[4], одна неправда неизбежно ведет к другой…

Сэм заморгал, когда свет в передней включился и выключился, включился и выключился, включился и выключился. Наконец, Монфэрон убрал руку с выключателя и вздохнул.

— Вы принимаете это как дар, как дождь, падающий с небес, вы не можете представить себе, как я обожаю электричество…

— Не волнуйтесь, — рассмеялась Миган, обследовав стену. — Тут ничего не видно. Штукатурка очень крепкая.

Маркиз де Монфэрон сразу же очаровал Миган, когда появился на ферме вместе с Кэйт и отцом Питера. Маркиз тогда стал сверкающими глазами оглядывать кухню двадцать первого века. Живыми, умными глазами, похожими на большие, темно-коричневые, блестящие плоды каштана. А его прелестная одежда! Даже маленькая Милли была потрясена его расшитым жилетом, туфлями с пряжками и кружевными манжетами и не отходила от него ни на шаг. Она отказывалась слезать с его колен и ревниво отгоняла соперников, претендующих на его внимание. И даже теперь, в джемпере доктора Дайера и джинсах, одолженных сержантом Чадвиком, маркиз производил сильное впечатление. И Сэм, и Миган признавали, что маркиз де Монфэрон, философ, бежавший от Французской революции, был самым нескучным взрослым, которого им вообще приходилось встречать.

— А сегодня вы узнали еще какие-нибудь изумительные факты, месье мар-р-киз? — спросила Миган.

— Ха! Я утопаю в океане знаний. Я не могу спать, потому что не знаю, сколько времени мне отведено на то, чтобы ознакомиться с этой горой мудрости. Одно я знаю твердо — мне никогда не добраться до вершины этой горы.

— Ну, два века — это много, — согласился Сэм. — Я всего шесть недель не ходил в школу и то с трудом нагнал пропущенное.

— Разве два века — много? Мне почти пятьдесят лет — то есть четвертая часть от двухсот. И все же, мне кажется, что накопление и ускорение знаний за это время — изумительно! Удивительно! Человек ступил на Луну! Хирурги оперируют пациентов, не доставляя им никакой боли! Аэропланы переносят людей на другой конец света меньше чем за день. До тех пор, пока я не прибыл в ваш век, я воображал себя ученым. Теперь же я с трудом осмеливаюсь открыть книгу — так ужасает меня мысль, что в ней окажется нонсенсом все, чему я учился половину своей жизни.

— Почему бы вам денек не отдохнуть от занятий? — спросил Сэм.

Маркиз глубоко вздохнул и покачал головой.

— Ах, нет, я не могу отдыхать. Мои усилия — ничто в сравнении с наградой. Разве есть что-нибудь важнее для человечества, чем знание? Даже если время в конце концов нас одурачит.

— Когда вы вернетесь в свой век, сохраните ли вы при себе все эти знания? — спросила Миган. — Потому что… ну… если нет, то это станет причиной ужасной путаницы…

— Великолепный вопрос, мадемуазель. Если даже мне удастся вернуться в прошлое, то я весьма тщательно обдумаю эту возможность. До тех пор — je me livre en aveugle au destin qui m entrain — я слепо покорюсь любой судьбе, уготовленной мне.

— И что же вы узнали новенького сегодня? — спросил Сэм.

— Сжальтесь, — воскликнул маркиз. — Не просите меня повторить! Мой запутанный мозг взорвется!

Сэм и Миган засмеялись.

— Однако скажу вам одну вещь. Ваш отец, Сэм, посоветовал — и весьма логично, — чтобы я сначала познакомился с открытиями девятнадцатого века. И я начал изучать работу некоего Чарльза Дарвина, и, признаюсь, теория этого джентльмена по поводу естественного отбора глубоко меня потрясла.

Сэм толкнул локтем Миган.

— Это тот Дарвин, который выдумал эволюцию?

— Наверное…

— У нас есть корова, названная в честь его деда, или дяди, или кого-то еще — Эразмус Дарвин, — сообщил Сэм.

Теперь рассмеялся Монфэрон, но Сэм вдруг погрустнел.

— Эразмус — любимая корова Кэйт… Кэйт всегда говорила, что завидует ее длинным ресницам.

Монфэрон ласково похлопал Сэма по спине.

— Я видел в деле сильный характер твоей сестры, — сказал он. — Неужели я не рассказывал вам, какую храбрость она проявила, освобождая нас из меловых шахт Арраса? Не хочу сказать, что мы живем в лучшем из всех возможных миров, мой дорогой Сэм, но надо жить, не теряя надежды, и… что-то подсказывает мне, что роль твоей сестры во всем этом происшествии весьма далека от завершения.

Сэм кивнул, но глаз не поднял.

Миган сжала его руку.

— Ты знаешь, Кэйт — достойный противник этому тупому Дегтярнику. С ней все будет в порядке, не расстраивайся, Сэм.

Сэм посмотрел на своих собеседников и через силу улыбнулся.

— Что ж, mes cher enfants[5], с вашего позволения, я вас покину и вернусь, подобно Сизифу, к моей никогда-не-кончающейся работе.

Миган нахмурилась.

— Сизиф? Разве это не болезнь?

— Ах, нет, мадемуазель! Сизиф обидел Зевса, отца богов. И был наказан, ему пришлось