Времятрясение - Линда Бакли-Арчер

Преподобный с благодарностью принял ее подношение.

— Дорогая мистрис Дайер, вы всегда одариваете нас сюрпризами…

У Вига Риазза, как Энджели все еще называла Дегтярника, в квартире-пентхаусе в Доклэнде тайно хранились огромные суммы денег, которых было более чем достаточно для скромных потребностей Тома и для более взыскательных потребностей Энджели. Том обладал талантом находить эти денежки. Он знал все хитрости Дегтярника — спрятать толстый рулон двадцатифунтовых бумажек в сахаре, засунуть десятки в конверты и приклеить их к стенкам кухонных ящиков, а около семидесяти пяти тысяч фунтов в отдельных пакетах запихнуть за обивку спинки огромного итальянского дивана и потом зашить обивку. Каждый раз, когда Том находил еще один тайник, он выкрикивал: «Гороховый пудинг! Гороховый пудинг!» — этот обычай он перенял у банды Каррика, потому что после удачного ночного грабежа, банда ела как раз это блюдо. И Том с сияющими глазами смотрел, как Энджели, радостно крича, набирает полные пригоршни денег и подбрасывает их в воздух, а они дождем, будто конфетти, падают на нее. Но Энджели постепенно начала понимать, почему Том продолжает играть в эти игры, — это давало ему возможность поговорить о своем хозяине. Том очень скучал по Дегтярнику.

И потому для Энджели не было сюрпризом, когда однажды, славным летним вечером, в то время, как они смотрели на пылавшее в лиловом закате небо над лондонским горизонтом, уже выздоровевший Том сказал:

— Я не принадлежу этому веку, мисс Энджели. И мечтаю вернуться в свое время.

Энджели подожгла уголок десятифунтовой банкноты и, перегнувшись через перила балкона, бросила горящую бумажку вниз. До тех пор пока не исчезли все искры до одной, Энджели следила, как горящие клочки плыли вниз, к темной реке, оставляя за собой сверкающий, вьющийся хвост.

Энджели закрыла глаза и глубоко вздохнула. Ноздри уловили едкий запах горелой бумаги. Она обернулась к Тому и спросила:

— Девочка, о которой ты рассказывал, оказавшаяся в 1763 году. Ну-ка, повтори, как ее звали?

— Мистрис Кэйт?

— Да. А ее фамилия?

— Дайер.

— Я так и думала. Пилот вертолета рассказал мне, куда возил Вигу в тот день, когда он исчез. Я не могу доставить тебя домой, Том, но я могу отвезти тебя, кто сможет…

Энджели выплюнула свою жвачку и бросила ее с балкона.

— Ты бывал когда-нибудь в Дербишире?

Пустельга вертелась высоко над крышей каменной фермы. Ястреб совершил головокружительный нырок к нижнему пастбищу, где паслись коровы. Долина все еще была зеленой, несмотря на сухое лето. Сэм, второй по старшинству из шести детей Дайеров, сидел у кухонного стола, сражаясь с домашним заданием по математике. Через открытое окно Сэм следил за полетом пустельги. Должно быть, жертвой птицы стала полевая мышь. Мальчику не хотелось быть вместе с теми, кто собирал хворост для костра в честь дня рождения. Он даже не захотел ехать с папой в аэропорт за доктором Пирретти. Сэм ненавидел томительное ожидание в машине.

Солнечный свет уходящего дня, сильный ветер, прорвавшийся сквозь гигантскую крону медно-красного бука и напомнивший Сэму о волнах, бьющих о волнолом, отдаленное блеяние барашков, бродивших на высоких склонах холмов, — все привлекало его внимание.

Стало жарко. Сэм высунулся из окна. Шмели с жужжанием влетали в цветки львиного зева и брызгали оттуда желтой пыльцой. Сэм спрыгнул с подоконника и неохотно сел за стол.

Мальчик подумал было загрузить посудомоечную машину, но вместо этого сдвинул всю посуду в дальний конец длинного стола. Сэм положил себе несколько чипсов и налил немного лимонада, который мама сделала для барбекю. Лимонад оказался таким кислым, что у Сэма заслезились глаза. Мальчик нахмурил брови — никак не мог вспомнить, как делать скучное деление. Вместо домашнего задания он в сотый раз оглядывал комнату. Яркие картинки-магнитики, прилепленные к холодильнику, куча поздравительных открыток на каминной полке. У Дайеров столько детей, что, казалось, всегда был чей-то день рождения. Дни рождения не отменялись, даже если в семье случалось что-то нехорошее, хотя Сэму это не нравилось. Вот сегодня как раз был день рождения Кэйт. Ее тринадцатый день рождения.

Сэм получил дополнительное задание на летние каникулы, потому что с тех пор, как его старшая сестра исчезла, у мальчика резко понизились оценки. Сначала Сэм отказывался ходить в школу, а потом, когда снова начал учиться, никак не мог сосредоточиться. Если бы только Кэйт была здесь, думал он, она бы все ему объяснила. При этом Кэйт, конечно, назвала бы его тупицей, но это не страшно.

Сэму стало грустно. Папа и доктор Пирретти пытаются собрать новый антигравитационный аппарат, но Сэм сомневался, что когда-нибудь снова увидит свою любимую сестру. На ферме существовало невысказанное правило — не поддаваться плохим мыслям. Но бывали долгие, тихие ночи, когда печаль Сэма становилась такой сильной, что он зарывался головой в подушку, и какая-то часть его не хотела сдаваться, а другая говорила, что нужно приготовиться к худшему. Он толком не знал, было это каким-то предательством или трусостью, имел ли он право так думать? Но никто ведь не знал, что Дегтярник сделал с Кэйт и Питером, когда заполучил их в свое логовище в 1763 году.

Для остального мира Кэйт была просто еще одним исчезнувшим человеком. И с той поры, как она исчезла, семья Дайеров увидела, сколько людей неожиданно скрылось из виду — все по разным причинам. От этого Дайерам не стало легче справляться со своей потерей. Сэм изо всех сил старался верить, что Кэйт вернется. И, возможно, поэтому все больше чувствовал желание как можно точнее определить уникальные качества, которые делали Кэйт Дайер тем, кем она была. Сэм выбирал прилагательные, чтобы описать ее: храбрая, преданная, верная, беспокойная, решительная… В реальности Кэйт, может, и не было, но она бродила в коридорах его сознания, и перед глазами то и дело возникали знакомые картинки — взмах рыжих волос, пронзительный смех, взгляд, ее привычка натягивать шляпы, ее безоговорочное право собственности на последнюю ложку любимого ризотто. Однажды на рассвете унылого утра Сэм и доктор Дайер, оба с покрасневшими глазами, одновременно вышли из своих спален, и, встретившись взглядами, каждый из них понял, что чувствует другой. Сын и отец обнялись и тут же вернулись в свои комнаты, не обменявшись ни единым словом, поскольку никогда не были склонны тратить слова на объяснение собственных чувств.

Кто-то позвонил в