Ливень - Михаил Иванович Свиридов
Навстречу вышла хозяйка. Пока мы оглядывали комнату, она, видимо, прихорашивалась за перегородкой. Так мне подумалось, хотя ничто в ее облике не выдавало следов спешки.
— Маруся, — представил жену старший лейтенант.
Она сказала, что очень рада видеть нас.
Началась трансляция футбольного матча. Маруся пошепталась с моей женой, незаметно оставила нас, упорхнула на кухню. Я видел ее отражение в экране телевизора, наблюдал, как ловко раскидывала она скатерть, уставляла стол чашечками, розетками.
Константин, склонив голову, смотрел матч. Он ни разу не шелохнулся, но было такое ощущение, что он неотрывно следил за женой, каждой клеточкой своего организма видел ее, улавливал каждый ее шаг.
Чай удался на славу. В беседе я дружески пожурил хозяйку: мол, напрасно она не пришла на занятия, быть на них совсем нелишне. Маруся повела бровью, посмотрела на мужа и, видимо угадывая неладное, проговорила:
— Простите меня. В следующий раз приду обязательно.
Она сдержала слово.
Я начал лекцию с отрадным чувством душевного подъема. Женщины, с которыми я занимался и которых, казалось, неплохо знал, на этот раз удивительным образом похорошели. Я вглядывался в их лица и неожиданно для себя открывал в каждой из них доселе неуловимые черты индивидуальной красоты. Это еще больше вдохновляло меня.
Лишь на мгновение я ощутил легкое замешательство, когда посмотрел на свою супругу Наталью Лукиничну. Я бы не задержал на ней взгляда, если б не заметил у нее новой прически. Мать честная, когда же это она успела закрутить локоны? Я заглянул ей в лицо и, честно говоря, стушевался. Она как-то загадочно улыбнулась мне: мол, вижу тебя насквозь, разлюбезный муженек, да уж ладно, потешь себя, говори, говори свою речь!..
Прошло месяцев восемь, а может и больше: за делами не видишь, как время летит. К Картавым я не заходил, но Марусю не выпускал из виду. Она чуть-чуть пополнела, налилась упругой внутренней силой и по-прежнему блистала красотой.
И вот однажды произошло следующее.
Я сидел в рабочем кабинете, ломая голову над планом предстоящего выходного дня, как вдруг позвонила Маруся Картавая и попросилась зайти ко мне «посоветоваться» по личному вопросу.
— Пожалуйста, заходите, всегда рад, — поспешно ответил я.
Она пришла через полчаса, наполнив прокуренный кабинет сладковатым ароматом духов.
— Слушаю вас, — сказал я противно-протокольным тоном.
И она заговорила. Я верил и не верил своим ушам. С ее очаровательных губ спадали тусклые, пустоватые слова, рожденные в лабиринте каких-то потаенных мыслей. Она укоряла мужа. Укоряла беззлобно, но безжалостно за то, что он мало помогает ей, не бережет ее, лишний раз не подойдет к кухонной плите, не протрет пола…
— Я пришла к вам, как к политработнику, человеку чуткому и внимательному, — спокойно продолжала она. — Не с жалобой, нет! Судьбой я довольна. Просто Косте надо напомнить о более серьезном отношении к супружеским обязанностям. У вас это получится, он послушается вас…
Я растерянно смотрел на нее, элегантную, красивую, не сомневающуюся в своей правоте и мне становилось не по себе… Однако надо было как-то реагировать на слова гостьи, что-то предпринимать. Но что? Честно говоря, в ту минуту я был в полнейшей растерянности. Первое, что пришло в голову, это сейчас же вызвать в кабинет старшего лейтенанта Картавого, пожурить его.
— Да, пожалуйста, — согласилась Мария с моим предложением.
Теперь я понимаю, что предпринял не лучший шаг. Сводить супругов в этой ситуации довольно рискованно. Но дело было совершено.
Мария, по-видимому, тоже почувствовала неловкость.
— Вы уж его не ругайте, — попросила она меня. — Побеседуем — и достаточно. Костя поймет. Он очень умный… За рассудительность я и полюбила его. Чувствовала — с ним можно спокойно и легко пройти по жизни. Потому из множества ухажеров и выбрала его, самого последненького.
Ее исповедь прервал Константин. Он вошел в кабинет, доложил о прибытии и, взглянув на жену, досадливо шевельнул уголком губ: старший лейтенант догадался, о чем пойдет разговор. Он опустился на предложенный стул, теперь уже иронически посмотрел на жену, покачал головой: святая женская наивность! Но, в общем, Константин был настроен благодушно, и я обратился к нему.
— Берегите жену, — сказал я назидательно. — Она славная… А то мне вон до сих пор жалко, что я не создал для своей Натальи Лукиничны в молодости красивой жизни. Стыдно признаться, она у меня в ту пору не износила ни одних туфелек! Зимой — валенки, весной и летом — резиновые сапоги да кеды. — Я чувствовал, что меня заносит в сторону, в область личных воспоминаний, но остановиться уже не мог. Навалившись грудью на край стола, я продолжал. — Стояли мы в глухой глубинке, начинали не то что теперь — с колышка. Помню, в первую зиму так запуржило, что белый свет потемнел. А тут продукты кончились. Посылают меня на вездеходе в бригаду. Едем. Метель свирепствует, дороги не видно. Кое-как добрались до пункта назначения, загрузились и тут же обратно. Буран совсем взбесился. Сугробов намело — горы Кавказские. Километрах в двух от дивизиона застряли. Сутки торчим, другие. Чуть ветер поутих — связались со своими. Все, кто был свободен от дежурства, взялись за лопаты. Гляжу, и моя Наташка в солдатской цепочке работает. Увидела меня, обрадовалась, готова снять с себя полушубок, меня согреть. «Что ты, — говорю, — не смей, простудишься!» А она: беги, говорит, домой, чай, наверное, еще не остыл, я его круглые сутки на огне держала, тебя ждала!
В тот день она набила руки до кровяных мозолей. Закутала их в бинты, смеется радостно: откопали-таки вездеход. Теперь дивизиону сам черт не брат! А мне жалко ее. Говорю: езжай, Наташка, к матери, отдохни там. Она смеется, дурачком меня называет. Никуда, мол, от тебя не уеду.
Весной Наташа придумала новые заботы. Огород решила разбивать. Съездила в райцентр — а он был в семидесяти километрах от нас — семян закупила. Солдаты помогли вскопать землю, разбить грядки. Но самое трудное было впереди. Одолели суховеи. Каждый росточек пришлось выхаживать, как малое дитя. Поливать, подкармливать. За лето моя Лукинична извелась, похудела. Но не отступилась. Помню, однажды прибежала домой, положила на стол маленький огурчик: вот он, говорит, первенец!
Урожай собирали всем дивизионом. И опять ее радости не было предела. Командир наградил ее грамотой, в шутку произвел в главные агрономы части.
Потом мы с ней жили в таежном гарнизоне. Местечко не лучше степного. Одно комарье чего стоит! Не насекомые, а волки ненасытные. Лет пять там пробыли, детишками обзавелись. Тяжело было Наташе, ох, как тяжело. Ничего, выдюжила, ни одной слезинки не пустила.
…Давно я не отводил душу с