Ливень - Михаил Иванович Свиридов

— Петя-я!　

Она бросилась к солдату, но шагах в пяти от него остановилась, согнала с лица улыбку.　

— Здравствуй, Петя!　

— Здравствуй, Тоня!　

— Девочки, — обернулась Тоня к подругам, — идите, я догоню вас. — И к Петру: — Вот… штукатуром стала. Дом отделываем.　

Тоня за эти месяцы почти не изменилась. Правда, чуть-чуть притух румянец на щеках, обветрились губы да в глазах застыла холодная грустинка. От переживаний — догадался Петр.　

— Как вы тут? — спросил он, подойдя к Тоне.　

Она вскинула на него обрадованный взгляд, такой же доверительный, как при встречах дома.　

— Я как-то муженька вашего добросил до Перевалки, — продолжал Петр. — Не вернулся еще?　

Тоня вспыхнула, сжалась и, закрыв глаза, покачала головой из стороны в сторону.　

— Он не вернется, Петя…　

Лунев проводил ее до стройки. Они медленно шли по наезженной дороге и, как в совхозном саду, говорили о магистрали. Они понимали, что разговор этот здесь странен, неуместен, но он был как бы продолжением тех счастливых минут и давал им возможность не говорить о том, о чем не хотелось вспоминать.　

— Службе моей конец подходит, — вздохнул Петр. — И знаете, что я надумал? Пойду в школу прапорщиков, а после учебы — вновь на магистраль. Не могу без нее, боюсь — раскисну.　

— Да, я понимаю, — ответила Тоня.　

Она ждала от Петра других слов. Она так давно не слышала их. Петр умел их находить — она хорошо помнит это. Но Лунев не хотел ворошить старого. Он шел в двух шагах от нее, заложив тяжелые, рабочие ладони за спину.　

Она поняла, что сегодня не дождется от Петра заветных слов. Он уже не тот Петя, которого она могла приворожить одним ласковым взглядом. Служба и магистраль сделали его мужественным, умеющим владеть своими чувствами, подчинять их большой цели.　

— Заезжай, — попросила она Петра. — Я ведь тоже никуда отсюда не уеду. А теперь, когда ты нашелся, и подавно.　

Лунев грустно улыбнулся, тряхнул головой: мол, ладно, будет время — заверну. Вслух же сказал:　

— Рад за тебя, Тоня. В общем, ты — молодец. До встречи!　

И распрощавшись, зашагал к машине. Девушки с лесов видели, как МАЗ рванулся с места и, с грохотом подпрыгивая на ухабах, покатил по дороге.

Чем ближе подходил поезд к Н-ску, тем сильнее охватывала подполковника Чернышева сладостная тревога. Подумать только: минуло пятнадцать лет, а расписание не изменилось, в семь часов двадцать минут Валерий Дмитриевич вновь будет в городке своей офицерской юности, в своей части, только уже не взводным, а командиром полка.　

За окном вагона проплывали знакомые строения: элеватор на окраине поселка, такой же серый и запыленный, как и прежде; одноэтажные домики, спрятанные в зелени садов. Деревья разрослись, дома рядом с ними словно осели в землю. Но многие из них, заметил он, принарядились в свежие тесовые доспехи, поменяли кровлю, пристроили верандочки. За садами вздыбились в небо многоэтажные красавцы. Это новь города. И Валерий Дмитриевич, засмотревшись на белокаменный массив, ощутил в сердце прилив гордости— словно сам строил его.　

А вон и военный городок. Глухой кирпичный забор под липами на этот раз был выкрашен в розовый цвет (Чернышеву он помнился темно-бордовым), побелены казармы. Вот это, пожалуй, зря, — подумал подполковник, — красными они выглядели строже. А клены-то как разрослись вокруг них! Поди, внутри помещений и в полдень сумерки!

Рядом — Осоавиахимовская улица. Валерий Дмитриевич приник к окну, не в силах унять волнения. А улица, безлюдная в этот ранний час, перечерченная длинными тенями деревьев, медленно разворачивалась перед ним, сверкая глянцем окошек. Мелькнул угол дома Дуси Карелиной, его Чернышев искал прежде всего, он хотел увидеть окна этого дома, когда-то полыхавшие алым цветением герани. Но кусты сирени скрыли их. Безотчетно вздохнув, Валерий Дмитриевич зашел в купе, вытащил из ниши чемодан и, готовый к выходу, встал у окна, оглядывая наплывающий перрон.　

В одно мгновение в его памяти промелькнули счастливые месяцы давней лейтенантской службы. Сюда он приехал восемь месяцев спустя после окончания училища, отбыв зиму в соседнем полку, где временно заменял офицера, убывшего на учебу. Чернышев принял взвод и, как на всяком новом месте, с радостью ушел в работу.　

Стояло тепло. Цвела сирень. Ее сладковатый, дурманящий запах по вечерам наплывал на военный городок, проникал в казармы и общежития. По утрам запах ослабевал, он как бы впитывался в хрустальные росинки, что радужно искрились на листьях деревьев и в траве.　

Валерий Чернышев строил взвод. Солдаты, блаженно жмурясь под солнцем, неторопливо занимали места в шеренгах. Лейтенант не подгонял их, он сам любил постоять вот так, согревшись от ночной прохлады, вбирая в себя свежесть рассветного ветерка. Потом он вел взвод в поле. Вел по Осоавиахимовской улице, примыкавшей к забору военного городка. Солдаты в привычном ритме шагали по булыжной, обдутой сквозняками дороге, а он с веселой беспечностью оглядывал опрятные домики, ровные палисадники, чистенькие окна, завешенные серебристо-белыми кружевными занавесками.　

Учебное поле располагалось сразу же за Осоавиахимовской. Лейтенант Чернышев выводил подчиненных на песчаный увал, названный им «высотой Безымянной», объявлял тему занятий, разводил отделения по учебным местам. Перед тренировкой командир сам показывал, как выполнять тот или иной прием. Делал он это с удовольствием, потому что был хорошо натренирован, и мышцы его нуждались в постоянной разминке.　

— Смотрите, — говорил он солдатам, — выполняю перебежку. — И тут же припадал к земле, вжимаясь грудью в холодный песок. Глаза его загорались азартом, он быстро оглядывал местность, затем, напружинясь, мгновенно подбирал под себя ногу, выбрасывая вперед руку с карабином, и, словно влекомый его тяжестью, стремглав срывался с места. Бежал он легко, казалось, сильные ноги сами несли его, оставляя на песке лишь редкие, глубокие в носке вмятины следов. Он вкладывал в этот порыв все свои силы, веря, что частица его энергии передастся солдатам и они будут так же ловки и проворны, как их лейтенант. Ему удавалось зажечь людей. Занимались они старательно. Чернышев по-юношески радовался за них, а заодно и за себя. В казарму он возвращался в приподнятом настроении. И вновь оглядывал дома на Осоавиахимовской улице, отдыхая душой.　

Однажды он увидел ее. Она сидела на скамеечке у самого красивого дома — высокого, опрятного пятистенка — и неторопливо щелкала семечки. На ней был темно-синий жакет, отделанный белой окантовкой по лацкану, такая же юбочка, белые, не очень модные,　но как-то ладно сидящие на ногах туфли. Увидев ее, лейтенант Чернышев внутренне вздрогнул от неожиданности, замедлил шаг. Он заметил, что девушка хороша собой: лицо чистое, открытое,