Ливень - Михаил Иванович Свиридов

Все чаще стучали колеса на стыках, шапками рвались снежные вихри из-под вагонов. Петр прикрыл　лицо рукавицей и, когда пульман поравнялся с вокзалом, отчаянно закричал:　

— Со-ня-аа! Со-ня-аа!　

Девушка оттолкнулась от перил, удивленно посмотрела на солдата, хотела сбежать вниз, но, поняв, что поезда не догнать, остановилась на средней ступеньке.　

— Соня-а! — еще раз позвал Петр, но его голос затерялся в стуке колес.　

Ледяная вьюжная кудель обволокла вагоны, стылый ветер с воем заходил по крышам. Состав бежал быстрее и быстрее. Казалось, ему не терпелось подальше оторваться от злополучного полустанка, где бесполезно потеряны сорок томительных минут. Он лихорадочно выбивал колесами стальную чечетку, мощными толчками ускорял ход.　

Петр улыбнулся в темноту, словно там были его отец, мама, которые могли видеть и понять его. Словно там была Соня.　

Интересно, узнала ли она его? Хорошо, если бы узнала…　

Парень стоял у обочины дороги, придерживая за лямки рюкзак, поставленный на носок кирзового сапога. Свободной рукой он помахал перед собой, как только увидел спускающийся в распадок порожний МАЗ.　

Рядовой Петр Лунев остановил машину, отбросил дверцу и, выглянув из кабины, удивленно повел бровью: перед ним стоял Лешка Курапов, его односельчанин. «Бывает же такое! В тайге и то тесно!»　

— Шеф, подбросишь до перевалки? — спросил Алексей. Он не узнал Лунева и сейчас, вздернув подбородок, щурясь от солнца, ждал ответа.　

— Садись, конечно, довезу, — сказал Петр.　

Курапов забрался в кабину, украдкой бросил невеселый взгляд на поселок строителей, вздохнул, прижался к спинке сиденья. Лунев с любопытством наблюдал за ним. Похудел, осунулся Курапов. Не тот Леха, совсем не тот. Внутренне Петр даже порадовался тому, что Курапов подурнел, что хоть в этом он обошел своего недавнего соперника.　

Они не были друзьями. Курапов года на четыре старше Лунева. У него на селе была своя компания, у Петра своя. Петр для Алексея был тем подростком, которых не берут в расчет. Над ними можно позлословить, их можно как угодно разыграть: ничего, не велики персоны. А за год до ухода в армию Лунев вообще потерял из виду Курапова: тот подался в райцентр на какие-то новоиспеченные курсы. И все же их дороги пересеклись, пересеклись в недобрый для солдата час.　

Было это около года тому назад. Рядовой Петр Лунев приезжал домой на побывку. Ныне те десять отпускных дней видятся ему каким-то ослепительно ярким праздником. И сделала их такими Тоня Каткова, первая красавица села. До службы Петр даже не пытался ухаживать за ней: куда ему до такой недотроги! Не питал он особых надежд и тогда, когда приглашал ее на вальс в совхозном клубе. Ему просто захотелось пережить несколько приятных минут, хоть на мгновение ощутить себя самым удачливым в зале. Подхватив Тоню, он осторожно повел ее в круг. Каждый его мускул был напряжен — лишь бы не оступиться, не столкнуться с какой-нибудь беспечной парой, не испортить танца. Его скованность рассмешила Тоню.　

— Я думала, военные более ловкие ребята, — весело прощебетала она.　

Петр смутился, посмотрел ей в лицо. Оно было прекрасным. Небрежно подвитые локоны золотистым облачком окаймляли высокий лоб, на разомкнутых губах теплилась улыбка, которая тревожила и ласкала Петра.　

После танцев они до полуночи бродили за совхозными садами, оглушенные их сумеречной тишиной. Говорил больше Петр. Ему казалось, что только разговором он может удержать Тоню подле себя, что стоит на минуту умолкнуть, как она скучающе поежится и попросится домой. И он без умолку рассказывал ей о себе, о службе, о тайге, сквозь которую они, солдаты-железнодорожники, ведут гигантскую магистраль.　

Потом они встречались еще и еще. Тоне нравилось слушать Петра о далеких краях, где шумит тайга, где необыкновенно смелые парни и девчата прокладывают широкие просеки, пробивают тоннели в горах и кладут на широкое полотно тяжелые плети железнодорожной секции. Тоня смотрела на Петра, и глаза ее светились восторгом.　

Когда Лунев уезжал, Тоня отпросилась с работы, пришла на станцию проводить. В ожидании поезда они прохаживались по безлюдному пристанционному скверу. Было грустно. Петр склонился к девушке, сказал:　

— Спасибо, Тоня. Мне было хорошо с тобой.　

— Мне тоже. Пиши. Ведь там у вас так интересно!　

Петру показалось, что Тоня подумала не только о стройке.　

В эти минуты и повстречался Алексей Курапов. В окружении ребят он шел через сквер. Одетый в новенький костюм, при галстуке моднейшей расцветки, он выглядел неотразимым парнем. Поравнявшись с Петром и Тоней, он замедлил шаг, зачарованно посмотрел на девушку.　

— Тю-ю, — прищелкнул он языком. — Это откуда такая куколка?　

Петр торопливо увел Тоню в сторону.　

Уехал он с подавленным чувством бессилия перед Кураповым. Даже не одернул его. Толком не попрощался с Тоней. Постоял перед ней истуканом, промямлил какие-то пустые слова, пожал руку и полез в вагон. Уже из окна увидел ее побледневшее лицо и,　почувствовав ком в горле, растерянно кивнул: «До свидания!»　

…Ее первое письмо Петр читал со смешанным ощущением радости и любопытства. Он ждал его, ждал, как необыкновенное послание, в котором каждое слово звучит ласкающим душу откровением. Но письмо было самым обычным. Тоня сообщала о сельских новостях, писала, что помнит проведенные вместе вечера. Петр всматривался в незнакомую вязь строк, с трудом веря, что они выведены той самой рукой, которую он с волнением сжимал в своих ладонях. Но с каждым разом почерк становился ему роднее, он вновь и вновь перечитывал письма, стараясь угадать между строк все, что могла бы сказать ему Тоня.　

Месяца через три письма стали приходить реже. А потом как гром среди ясного неба: «А Тонька Каткова, с которой ты, сынок, гулял, открутила свадьбу с Лешкой Кураповым. Ты не пиши ей больше…» — извещала мать.　

В тот день шел нудный дождь, дорога раскисла, машина с трудом одолевала хлябь. Петр с тупым равнодушием вглядывался в туманный коридор просеки, привычно орудуя рулем. На душе скребли кошки. Как все-таки скверно обошлась с ним судьба! Лучше бы она не сводила его с Тоней, не дарила ему тех лунных вечеров, от которых и сейчас, стоит только вспомнить, теплеет в груди.　

На взгорке, где было посуше, Петр заглушил мотор, вылез из кабины, отошел к лесу и в изнеможении опустился под шатер сосны-подростка. Шум дождя овеял его знобким холодом. Он прислушался к монотонному гулу тайги и почувствовал, как к сердцу прихлынуло сиротливое чувство одиночества. Стало жалко себя, невезучего и неудачливого. «Тоже возомнил! — ругал себя Петр. — О службе распевал, петушился. А она верть —