Том 2. Рассказы - Жан Грива
Проведав, что батраки имения Парупе и волостная беднота собираются Первого мая хоронить убитых и расстрелянных крестьян, Лабритынь потерял покой. Чаще обычного его лакированная линейка тряслась теперь по ухабистым проселкам волости, и чаще обычного во всех уголках волости, и особенно в имении Парупе, раздавалось знакомое: «Лабритынь! Казалось, полицейского охватила весенняя лихорадка. Как-то, подъехав к волостной школе, он направился к учительнице Пилаге и, распахнув без стука дверь в ее комнату, будто желая застать ее врасплох за недозволенным занятием, крикнул:
— Лабритынь!
Учительницу не смутил приход незваного гостя. Отодвинув в сторону листки с сочинениями школьников (тетрадей в то время не было), она сказала, спокойно взглянув на вошедшего:
— Вы забыли постучать.
— Барышня Пилага, я хотел приятно удивить вас, — ответил Лабритынь, обшаривая глазами книжные полки.
Пилага больше не могла сдерживаться:
— Мне некогда. Что вам нужно?
Подойдя к письменному столу, Лабритынь послюнявил кончиком языка большой и указательный пальцы правой руки и, подкрутив кончики усов, начал:
— Первое мая — праздник бунтовщиков. Нам стало известно, что беднота и батраки волости собираются в этот день хоронить расстрелянных. Скажите школьникам, а они пусть передадут своим родителям, что все, кто примет участие в похоронах, будут считаться мятежниками и их арестуют. Вот все, о чем я хотел вас просить, барышня Пилага.
Пилага молчала. Лабритынь, неловко потоптавшись, ласково глянул своими вечно красными глазками на учительницу.
— Вы поняли, барышня?
— Я вас... поняла, — ответила Пилага.
Приложив руку к фуражке, которую он снимал, вероятно, только на ночь, Лабритынь лихо щелкнул каблуками.
— Ну, в таком случае лабритынь! — И полицейский вышел.
Сев в линейку, он громко щелкнул кнутом и направился в имение Парупе. В имении колокол только что прозвонил на обеденный перерыв, и батраки собрались в людской обсудить свои дела. Лабритынь не имел желания показываться им и, привязав лошадь к коновязи, направился прямо к управляющему имением Гиммельрейху. Тот, выслушав сообщение о Первом мае, воскликнул:
— К шорту! Я буду сейчас визивайт главный зачинщик, и я им буду показат. А ви, херр Лабритынь, разговаривайт с лесничий и сделайт один вооруженный отряд. Если эти лумпен начинайт шум, ви будет стреляйт их из дроб и пуля.
— Правильно, господин Гиммельрейх, — ответил, улыбаясь, Лабритынь. — У меня есть сведения, что в этом деле замешан и столяр вашего имения.
— Это молодой парни Карклинь? Я буду его сгибайт пружина.
— Красные оставили ему библиотеку запрещенных книг.
— Лабритынь, что ти бормотай! В наше имений запретний книга? Тогда забирай эта книга кучка и пусти фойер[4] эта власть твои руки. Зачем ти бормотай и не делай нишего?
— Будет сделано, господин Гиммельрейх! — Лабритынь угодливо щелкнул каблуками.
А управляющий добавил:
— Ти делат это шнелль[5]! Скоро из Берлин будет приехат господин барон. Имений должен быт чистий от книги и бунтовщик.
Лабритынь отсалютовал, по-военному повернулся и, печатая шаг, вышел из комнаты управляющего. Бросив лошади охапку клеверного сена, он отправился к столяру Карклиню. Рывком отворил дверь мастерской, крикнул:
— Лабритынь! Чем ты тут занимаешься, Карклинь?
— Крашу гробы, — невозмутимо ответил столяр.
Лабритынь заметил, что в углу мастерской стоят шесть гробов, и сердито спросил:
— Для кого ты делаешь эти гробы?
— Для покойников, — ответил Карклинь.
— Для каких покойников?
— Для разных.
— Почему красишь в красный цвет?
— Другой краски нет.
— Ты бунтовщик! — закричал Лабритынь, сердито покусывая кончики желтых усов. — Я тебя арестую!
Столяр громко расхохотался.
— Господин полицейский, да ведь это краска самого барона.
— Перекрасить! Я этого не потерплю!
— Что вы говорите? — Карклинь удивленно всплеснул руками. — Вы же не бык, не гусак и не индюк. Крыша баронского замка тоже красного цвета, значит, и ее следует перекрасить?
— Перекрасить! — орал Лабритынь.
Кончив красить последний гроб, столяр бросил кисть в ведро и спокойно проговорил:
— Опоздали с вашим советом, господин полицейский. Если гробы нельзя окрашивать в красный цвет, издайте циркуляр, в котором укажите, какого цвета должны быть гробы. А до тех пор они останутся такими, как есть.
— Скоро возвратится барон, тогда ты увидишь! — погрозил Лабритынь поднятым вверх указательным пальцем. — Управляющий приказал мне сжечь твои книги. Где они?
Карклинь недоуменно пожал плечами:
— О каких книгах идет речь?
— Обо всех, какие у тебя есть.
— Приказ есть приказ, — спокойно сказал столяр. — Я сейчас принесу.
Он поднялся в чердачную комнату и вскоре вернулся с двумя толстыми книгами под мышкой. Лабритынь победно улыбнулся.
— Вот видишь! А ты вздумал отпираться...
— Где уж тут отпираться! — проговорил столяр, подавая книги. — Для растопки лучше подойдет вот эта, у нее деревянные крышки. А эту, — сказал Карклинь, подавая полицейскому черную толстую книгу с золотым крестом на переплете, — эту бросьте сверху на костер, иначе не будет гореть. У нее кожаный переплет, хотя бумага и неплохая.
— Да ведь это же Библия! — крикнул Лабритынь.
— Библия, Библия, — подтвердил столяр. — Других книг у меня нет.
— По имеющимся сведениям, у тебя есть и другие книги, — заорал Лабритынь.
— Требуйте их у того, кто дал вам такие сведения, — спокойно ответил Карклинь.
Лабритынь с такой силой швырнул толстые книги на верстак, что опилки тучей взвились кверху.
— Я вам!.. Я тебе!.. — кричал он. — Я сверну шеи всем, кто только пикнет против власти! Мне известно,