Том 2. Рассказы - Жан Грива

Темные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами —

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Аким Никитич Черепов не знает слов, но подтягивает мелодию. Когда поющие начинают новый куплет, он, усвоив песню, звучным басом покрывает все голоса:

— Какой у вас сильный голос! — восхищается Элкснитис. — Вы, вероятно, учились?

— Нет, это у меня божий дар, — польщенный похвалой, любуясь своим голосом, певуче отвечает Черепов. — Отец водил меня с младенческих лет по церквам. Сначала я пел в хоре, затем стал солистом. Голос развивал, деньгу зашибал.

— И божью благодать призывал, — иронизирует Элкснитис. — А теперь? Тоже продолжаешь петь в церковном хоре?

— А как же иначе, разве им без меня обойтись? Я обещал как можно скорее вернуться обратно.

Ян сплевывает. О чем с таким пустобрехом говорить? Не успел еще уехать, а уже назад собирается! И добро бы куда-нибудь, а то в церковь... Черт знает что! И так всегда: посылают того, кто самим не нужен.

Аким Никитич не настолько глуп, чтобы не почувствовать раздражение попутчика. Он умолкает, и его певучей речи не слышно до тех пор, пока из вьюжной мглы не начинают вырисовываться рыхлые горбы предгорий Алтая. Тут у него вновь развязывается язык.

Теперь он уже не красуется своим голосом, а говорит совершенно естественно:

— Ян Янович, что за банда здесь орудует?

— Какой-то белогвардейский капитан Зверев.

— А если они нападут на нас?

— Будем драться, — нехотя отвечает Элкснитис.

— Но я же говорил, что не умею стрелять. Ей-богу, никогда не стрелял.

— Тогда пристрелят тебя.

— Меня? Нет, я еще хочу жить. Я хочу поступить в консерваторию, хочу учиться и петь в опере.

Ян смотрит на этого чудака и добродушно говорит:

— Тогда тебе придется стрелять. Ничего не поделаешь, за победу революции надо бороться.

За холмистыми предгорьями начинались могучие Алтайские хребты. Обнаженные южные склоны покрыты толстым слоем снега, северные — заросли темной непроходимой тайгой. До лесничества остается всего верст пятнадцать. Элкснитис дает команду зарядить винтовки.

Черепов вынимает из кармана наган и осматривает его.

— Уже заряжен. — Элкснитис берет оружие и показывает, как с ним обращаться. — Чтобы выстрелить, нужно снять предохранитель, прицелиться и нажать курок.

— Тяжелый, черт! — усмехается Черепов и сует наган за пазуху.

По узкой речной долине отряд поднимается в горы. Здесь ветра нет, но снежный покров еще толще, и лошади вязнут чуть не по брюхо. Их мокрые спины дымятся, с морд хлопьями валит пена. Опустив головы, они с трудом перебирают ногами, изредка оглядываясь и как бы спрашивая, далеко ли еще до цели.

Наконец на краю тайги, на высоком берегу реки, возникает небольшая деревенька. Из труб тянутся вверх синие струйки дыма. В долине царят мир и покой. Лишь в глубине тайги горит гигантский костер. Там, вероятно, работают лесорубы, которые спиливают стройные высокоствольные ели, могучие кедры и лиственницы.

Навстречу приезжим бегут из домов полуодетые, оборванные дети, с любопытством разглядывают вооруженных людей.

— Кто вы? — спрашивает курносый мальчишка. — Зверевцы?

— Лучше покажи-ка дом лесничего! — кричит ему Элкснитис.

И вся ватага ребятишек кидается вперед, к дому лесничего.

Кони останавливаются у жердяной изгороди, на пороге дома появляется седой старик и, бросив тревожный взгляд на приехавших, говорит:

— Никого нет дома. Сам уже несколько дней назад выехал на участок.

Элкснитис вылезает из саней, улыбаясь, подает ему руку.

— Не бойся, свои. Если нет дома, подождем.

— Свои? — недоверчиво спрашивает старик. — Теперь ничего не поймешь, где свои, а где лесные братья. Все одинаково одеты.

— Свои, свои, — успокаивает Элкснитис. — Иди зови, пусть принимает подкрепление.

Старик еще колеблется с минуту, затем поворачивается, входит в дом и запирает дверь на засов. Вскоре по глинобитному полу сеней слышатся нерешительные мужские шаги, и в дверях появляется седой мужчина лет пятидесяти, с широкими густыми бровями и усами. Он внимательно оглядывает приезжих и наконец спрашивает:

— Откуда?

Элкснитис подает командировочное удостоверение. Мужчина читает его, возвращает и подает руку:

— Хорошо, что приехали. Жить стало совсем невозможно. Зверевцы три дня пировали с местными кулаками, расстреляли активистов, все разграбили и растащили. Рабочие умирают с голоду. Третьего дня послал им из своих запасов пять мешков кедровых орехов. Больше ничего нет.

— Скоро наведем порядок, — уверенно заявляет Элкснитис, стараясь не показать своей тревоги. — Поставим коней, вызовем сторожей и начнем действовать. Со мной приехал бухгалтер. Где бы нам расположиться?

— Милости просим! — указывает лесничий на дверь. — Хватит места и для работы, и для отдыха.

Мужчины выпрягают лошадей, отводят их в конюшню и, сбив с валенок снег, входят в дом. Полчаса спустя два вооруженных бойца приводят кулаков, грабивших заодно с бандитами.

— Керосин брали? — спрашивает Ян Элкснитис.

Все молчат.

— Картофель воровали?

— Это не мы, это зверевцы, — отвечает кто-то.

— Муку растащили?

Опять все молчат.

— Значит, так. — Элкснитис кладет на стол наган. — Здесь находится бухгалтер из уезда, — и он указывает на Акима Никитича. — Чтобы сегодня и завтра все до последнего зернышка было возвращено на склад. Кто не подчинится, того будем считать участником банды Зверева и станем судить революционным судом.

Кулаки, тревожно переглядываясь, молча уходят. Аким Никитич, забрав учетные документы и счеты, в сопровождении лесничего и одного из караульных отправляется на склад.

Вдруг с печи свешиваются старческие ноги и показывается седая голова. Это отец лесничего. Тихим, дрожащим голосом он говорит:

— Мне, барин, восемьдесят лет. Много я кой-чего повидал и пережил на своем веку. Уж больно ты горячишься! Ты, барин, еще не знаешь, что такое банда Зверева. С волками да ведмедями легче справиться, они не так хитры.

— А что же нам еще остается делать? — восклицает Элкснитис.

— Уезжайте отсюда, — шамкает беззубым ртом старик. — Иначе быть беде.

— Нет, мы этого не сделаем. Нас послала революция.

Старик невесело усмехается.

— Революция! Это вещь хорошая, ничего не скажешь, но жизнь-то дороже. Уезжайте, а то и моего сына