Домик в бамбуковых зарослях - Анго Сакагути

– Ей, в общем-то, необязательно ехать в Токио с этим сводником, так что она сказала, если только тебе будет не в тягость, что хотела бы уехать с тобой. Ей будет спокойнее знать, что у нее есть знакомые в Токио. Пожалуйста, возьми ее с собой и помогай ей там, очень прошу. Я устрою вам встречу сегодня вечером. Для меня, честно говоря, будет таким облегчением расстаться с этой женщиной… – Рассказывая это, Рюдзэн рассеянно вытирал масло с носа.

И все же, видимо, расстаться с этой женщиной он был не готов. Как-то вечером Бонта и Рюдзэн брели по аллее криптомерий в сторону святилища Компира Даймёдзин и на крутом высоком склоне случайно столкнулись с тем самым сводником. Он быстро шел вниз, поигрывая веточкой криптомерии. В тот миг Бонта подумал: а что, если бы он был на месте Рюдзэна и один на один в горах столкнулся со сводником? Может, он убил бы его и закопал на дне ущелья?.. Хотя, быть может, он позже придумал себе эти мысли, исходя из случившегося.

Но Рюдзэн прошел мимо с таким безразличным видом, словно не заметил сводника вовсе. Бонта обрадовался, подумал: «Неужели он не знает его в лицо?» – и облегченно вздохнул, глядя в небо, проглядывающее сквозь верхушки криптомерий. Вдруг у самого уха раздался свист рассекаемого воздуха.

– Сводник – негодяй!

Рюдзэн стоял на склоне прямо и неподвижно глядел вниз, но его напряженные острые плечи выдавали скрытую ярость. Бонта тоже посмотрел вниз и увидел, как тяжелая деревянная сандалия, брошенная Рюдзэном еще до этого крика, не попав в сводника, врезалась в ствол криптомерии, содрав кору, отскочила, прокатилась еще немного и остановилась. Сводник аж присел от испуга и пустился было бежать, но, увидев, что его не преследуют, приободрился и как ни в чем не бывало зашагал вниз.

Рюдзэну потребовалось пройти с десяток шагов, чтобы успокоить дыхание и вернуть обычное выражение лица. Справившись с собой, он снова превратился в отрешенного монаха и заковылял вниз по длинному склону, припадая на босую ногу. Бонта почувствовал невыразимое одиночество. Он хотел спросить Рюдзэна, не болит ли у него нога, но слова вдруг показались вовсе ненужными, и он с наслаждением ощутил, как пустота заполняет его изнутри.

В горах уже стояла поздняя осень. Слабеющий дневной свет и торопливый стрекот цикад, глубокие тени, зияющие пустотой, и облака, несущиеся по небу, – все вокруг словно торопилось в небытие, все слагалось в предсмертный стон угасающей жизни, который разливался по изгибам гор, дорог, соломенных крыш и проникал в самую душу.

Сводник уже покинул Куротани, но казалось, что из каждого дома погруженной в безмолвие деревни ему вслед летели неслышные проклятия.

Рюдзэн же отыскал в кладовой запыленную соломенную сандалию, надел ее в пару с оставшейся деревянной гэта[16] и так, неровной походкой, в развевающихся на ветру черных одеждах, то и дело уносился по делам в деревню, словно подстегиваемый всеобщей осенней спешкой.

Бонта подумывал об отъезде – нет, скорее, он часто представлял себе смутные картины, как в Куротани будут тосковать по нему после отъезда, словно ему суждено было жить здесь вечно.

Однажды в начале сентября Бонта наконец уехал. Незадолго до рассвета они с Рюдзэном молча прошли по безлюдной улице еще не проснувшейся деревни Куротани. Темная мгла из долины поглотила даже силуэты ближних гор. Стрекот цикад в глубине леса нарушил утреннюю дремоту, и тогда деревня, наверное, начала просыпаться, но, обернувшись, они уже не разглядели ее внизу.

Юра должна была приехать на станцию на автобусе, чтобы успеть на первый поезд.

– Когда вернешься в Токио, не забудь, напиши мне письмо, – вдруг сказал Рюдзэн и, хотя до станции оставалось еще семь-восемь ри, протянул руку для рукопожатия. – Обязательно приезжай в следующем году, – добавил он и некоторое время не отпускал руку Бонты.

После долгой паузы, пройдя еще целый ри, он снова вспомнил об этих словах и рассмеялся:

– Если, конечно, в следующем году еще буду жив… а-ха-ха-ха…

А потом он просто шел и, казалось, совершенно не слушал, что отвечал ему Бонта.

– Слушай, а если?.. Хочешь, я отдам тебе эту женщину? – внезапно выпалил Рюдзэн. – Конечно, она так себе. Но чище, чем продажная. Если захочешь с ней позабавиться – пользуйся на здоровье. Если попадет к этому своднику, неизвестно, что с ней станет.

Пока Бонта молчал, растерянно подыскивая слова для ответа, Рюдзэн закурил и зашагал, беззаботно выпуская клубы дыма. Тот поворот, где они отдыхали и купались, идя в деревню со станции, они прошли без остановки.

Солнце уже светило вовсю, заливая горы утренней свежестью, и вскоре оба они взмокли от пота. Когда наконец добрались до станции, следом за ними подъехал автобус, и Юра с огромным узлом в руках ввалилась в зал ожидания.

Она нарочито тяжело дышала, будто изнемогая от усталости, и одновременно пыталась улыбаться, скрывая за улыбкой нежелание вести пустые разговоры, но вскоре улыбка сошла с ее лица, и она с отсутствующим видом уставилась в окно, даже не попытавшись сесть. Всех троих крайне тяготила ситуация, они скучали, отворачиваясь друг от друга с мрачными лицами, и лишь изредка обменивались пустыми словами: «В котором часу мы приедем в Уэно?», «В Токио уже, наверное, спят»…

Поезд прибыл. Юра, едва войдя в вагон, горько заплакала.

– Береги себя, – бросил Рюдзэн, не обращаясь ни к кому конкретно, и, пока поезд не тронулся, он неподвижно стоял у окна, уставившись в яркое небо.

Поезд тронулся.

– Прощай.

Юра, плача, прижалась к окну и отчаянно махала платком. Бонта, высунувшись на подножку вагона, смотрел на Рюдзэна и тоже не мог сдержать навернувшихся на глаза слез.

Поезд уже скользил вперед, покидая короткую платформу без навеса.

Рюдзэн, оставшись один на платформе, стоял, широко расставив ноги и уперев их в землю, наблюдая за отходящим поездом, как человек, свободный от всех эмоций, и, казалось, съеживался под ярким солнцем.

Но вдруг его лицо безобразно исказилось, он наклонился, крепко прижал ладони к лицу и, громко крича, упал, рыдая.