Домик в бамбуковых зарослях - Анго Сакагути

Глава вторая

– Какой образ первым возникает у тебя при слове «синий»?

– Ну-у, наверное, море, небо, лето и все такое. Хотя я, знаешь, по природе своей совершеннейший простак: скажешь мне «синий», и ничего, кроме синего, в голове не останется. Синий и есть синий! Просто у меня в мозгах, видишь ли, какая-то пружинка провисла – работает только закон тождества, и ничего больше. Начну думать вот так – у-у-у, – и ничего не приходит на ум, просто перед глазами будто висит черный занавес и все застит. Какое-то отупение. М-да… Если попытаться выразить это состояние, то как жаба в сумерках – ну да, точно, вылитая жаба, жаба! Нет, подумай-ка, а-ха-ха, я точно та самая жаба на закате!

– А я, когда вижу синий, думаю про острые болезненные нервы. Острые, тонкие, холодные, как зима, нервы, словно лезвие, что чуть тронь – и порежешься…

После этих слов Ёри потупился и задрожал, словно тень тонкого нерва. Он и вправду был похож на нервную тень. Его как будто вечно знобило. Когда он смотрел в пол, казалось, что бледный отсвет глаз попадает на его тощие колени, точно кольца для метания.

А вот солнечный луч, безжалостно наискосок ворвавшийся в окно, ничуть не колебался: он отодвинул тщедушное тело Ёри в глубокую тень, и липкая черная полоса от щек до подбородка придала самому существованию Ёри оттенок какой-то подозрительности.

Некоторое время он сидел неподвижно, потом вдруг поднял худую левую руку и стал разглядывать на свет, а затем сунул ее под нос Дафу, словно стеклянный осколок. Дафу (чёрт, да он и вправду жаба в сумерках!) резко вскинул голову (похоже, он, вновь покорный закону тождества, безуспешно пытался протащить через свой вялый мозг мысль: «Рука – это рука, это рука! Безусловно, рука!»), выпучил глаза и завращал ими.

– Подумаю вот о нервах, а потом вспоминаю синие вены, вздутые, как волдыри. Когда зацикливаешься на них – нет ничего противнее! – кажется, будто они, дергаясь, впиваются тебе в лицо и, извиваясь, как черви, выползают наружу… Честно, странное что-то в этом… – Ёри поднес тыльную сторону ладони к глазам и уставился на нее, словно разглядывая насквозь: – Странно… Тоска какая-то… – и смущенно засмеялся.

Дафу – чудак! – поддавшись настроению, принялся внимательно разглядывать свою правую руку, но тут же сконфузился. Почувствовал, что его порыв был слишком поспешен. Тогда он изложил свое мнение (проще говоря, просто выдумку):

– О-о, а я-то, когда вижу синие вены, вспоминаю вчерашний абсент… Не-е, денег нет, так что абсента давно не пил, но… мм… понимаешь, ты вот сказал, и я вспомнил. Смотрю вот, представляю и поражаюсь – рука моя снова такая красивая! Вос-вос-восхитительно! Моя рука полна синей отравы абсента, синий яд ночь за ночью, пульсируя и поднимаясь к небесам, превращается в звезды на бледно-голубом небе. Просто блаженство! – Дафу затряс головой и закачался, как пьяный.

– Га-га-га-га!.. Алкоголь – великая вещь, в этом я уверен! Га-га-га-га!.. Ах да, мне же надо работу идти искать… – Он вскочил на ноги, потерянный, беспомощный, неустойчивый, словно рыба, подвешенная вялиться на бамбуковых жердях, и принялся оглядывать комнату, подобно демону, что ищет свою потерянную душу. – Э-эх… Жизнь моя непостоянна, cogito ergo sum…[24]

Топоча, словно в сильном подпитии, он ринулся вниз по лестнице – даже не попрощался с женщинами внизу – и выкатился на улицу. Эти мгновения, когда он балагурил, как пьяный, пьянея без алкоголя, были самыми сладкими для Дафу. Чтобы разбить, расколоть свою немую, тяжелую как камень тоску, ему понадобились долгие годы упорных тренировок. Даже сейчас он мог позволить себе эту дурашливость лишь в редкие удачные моменты.

Дафу постоял посреди улицы, потом, словно приплясывая на залитой белым солнечным светом мостовой, поднял голову к Ёри, стоявшему у окна на втором этаже, и показал пальцем прямо вверх, в безбрежное голубое небо:

– Хо-хо-хо, посмотри только! Синее-синее-синее небо! Синь-синева! Небо-небо-небо! Небо! Прелесть!..

Его кожа чуть не лопалась от учащенного дыхания! Глаза сощурились от крика и от нестерпимого блеска! Ёри тоже невольно рассмеялся и устремил взгляд в это бескрайнее синее-синее небо.

Не говоря ни слова, он поднял тонкую левую руку на уровень подбородка и показал Дафу тыльную сторону ладони. Такая уж у Ёри была ирония.

– Тьфу, тьфу, тьфу. Тоскливый ты тип… Ну пока. Я пошел.

– Хорошо. Пока.

До развилки, где расходились дороги к городу и полям, от дома Ёри было около двух кварталов. Перекресток обступали высокие дзельквы[25], на углу стояла одинокая лавка с вывеской «Лед, печеный картофель, табак, бакалея». Отсюда в сторону города тянулись редкие старые сельские домики, а через семь-восемь кварталов начиналась городская суета – хоть и окраина, но там был даже передвижной кинотеатр (Ёри работал в нем киномехаником). По другую сторону от перекрестка, противоположную городу, простирались бескрайние поля равнины Мусаси.

– Где же мне сегодня встречать закат? В городе или в полях?

Дафу остановился на перекрестке, бросил трость на землю и загадал направление.

– Запад.

На запад, если идти по прямой сквозь безбрежные пшеничные поля и небольшие деревушки, выйдешь на тракт Кавагоэ. Там целыми днями не умолкает скрип телег.

А что работа?.. Работа? Да черт с ней! Решил ее не искать. Дафу уже и забыл, что значит иметь волю и энергию для активной жизни. Он плыл по течению, подчиняясь воле других людей и обстоятельств, ночевал где придется – то во дворцах, то просто под звездами, ел, что давали; и то, что в конце концов, доведя себя до крайности, не умирал, а нежданно находил в себе силы жить, – какая же это несказанная радость! Плыви себе, куда вынесет! Так он и опустился, словно жаба, в болото своей апатии.

Просторные поля Мусаси казались плоскими, но на самом деле шли невысокими холмами. Куда ни глянь – пологие волны, покрытые зеленью пшеницы. Ветер пробегал по полям, перекатывая серебристые волны то вверх, то вниз. В вышине звенела песня жаворонка.

На вершине такой волны Дафу невольно остановился. Ему захотелось вдоволь наглядеться на каждый уголок под этим круглым небом. Вдали – горы Титибу, ближе – рощи дзелькв, подпирающие небо, а вон та тонкая