Домик в бамбуковых зарослях - Анго Сакагути
– Верно, – заговорил Бонта, – в твоем случае ты живешь в этом мощном здании, потому, вероятно, и ощущаешь такое воздействие. А в моей жизни здания не играют особой роли, и я скорее воспринимаю их в целом, как размытый объект…
Он соглашался, хотел добавить что-то еще, но подумал, что предмет спора слишком тяжел и расплывчат, играть словами здесь бесполезно, поэтому быстро замолчал.
К тому же Бонта не питал иллюзий в отношении собственного нигилизма: он знал, что не способен по-настоящему постичь глубину подлинного самопожертвования, что он человек поверхностный, по натуре своей не оптимист, не нигилист, а скорее любитель жить по настроению, избегая вникать в суть вещей. И что его единственное достоинство, пожалуй, в том, что он к своей жизни относится с величайшим равнодушием. Поэтому он не имел ни малейшего желания вести теоретические споры о жизни, а к глубокому чувству нигилизма в других людях вполне искренне относился как к чему-то достойному уважения.
Он полагал, что ему вполне достаточно просто испытывать смутные ощущения; выражать же их словами и делать тоскливые мгновения еще тоскливее было достаточно тягостно, поэтому он быстро закрыл рот и начал рассеянно думать о чем-то другом, и ему стало вдруг крайне интересно, правда ли, что этот мрачный монах Рюдзэн закатил скандал прямо на поминках?
– Скажи, а ты правда устроил им громкую сцену?
– Абсолютная правда. Я напугал всех собравшихся. Хотя в глубине души я немало повеселился, – сказал Рюдзэн со своим обычным простодушным выражением на лице, улыбнулся, скривив губы, и беззастенчиво зевнул, издав скрипучий звук «А-а-а-а-а-ах-х-х…».
На следующий день случилось нечто крайне неожиданное. Более того, и причина этого была поистине невероятной, по крайней мере для Бонты. Так или иначе, это было столь необычным, что Бонта сильно изумился.
Оказывается, Рюдзэн не только действительно произнес гневную речь на ночном бдении, но еще и неоднократно использовал резкие выражения, нападая на капитализм и буржуазию. Впрочем, речь шла об одном из влиятельнейших семейств префектуры, и, конечно, обвинения могли быть преувеличены, чтобы привлечь внимание властей.
Так или иначе, на следующий день у ворот храма неожиданно раздался звон мечей – деревенский полицейский привел старшего офицера. Тот, однако, оказался человеком понимающим и с мягким провинциальным выговором принялся пространно объяснять, что этот богач ничего не смыслит в подобных вещах, он, вероятно, из неприязни выдумал предлог, а полиция по долгу службы вынуждена иметь с ним дело, вот и пришлось прийти с проверкой, но никто и в мыслях не держит подозревать монаха…
Бонта стоял, прижавшись к перегородке в соседней комнате, и, затаив дыхание, следил за развитием событий. Речи детектива казались искренними, и он немного успокоился, но все же почувствовал какую-то пустоту внутри и вскоре перестал прислушиваться к этому голосу, похожему на гудение слепня.
Вдруг в соседней комнате раздался такой страшный шум, что он невольно отпрянул от перегородки: это был пронзительный визг, полный ярости, как в припадке безумия. Без сомнения, то кричал Рюдзэн – но не просто кричал: он, казалось, бешено топал ногами, мечась по всей комнате.
Прислушавшись, Бонта понял, что это не просто крики: Рюдзэн, несомненно, пытался произнести речь, но его фразы вперемешку с визгом были до крайности бессвязны и даже смешны. «Великая Японская империя вечна…» – говорил он, а потом вдруг: «О, моя честь растоптана, попрана моя репутация верноподданного и патриота, о горе мне…», «В Индии родился Шакьямуни, и вот уже две тысячи с лишним лет…» – и так далее.
Бонта питал большое уважение к учености Рюдзэна. В ту ночь, когда он впервые вошел в этот храм, Рюдзэн, пытаясь спрятать довольно высокую стопку книг в своей комнате, смущенно сказал: «В горах даже нет букинистов, чтобы продать…» По опыту Бонты, люди, искренне стыдящиеся владения книгами, обычно обладали выдающимися знаниями, поэтому он сразу же проникся уважением к учености Рюдзэна. И поскольку с тех пор они не спорили, он сохранил это уважение.
Но безумное поведение в соседней комнате не поддавалось никакой логике – какой-то нелепый поток слов. Может, он сошел с ума? Зная Рюдзэна, вряд ли можно было так подумать… Детектив, видимо, был совершенно ошеломлен и, едва опомнившись, стал успокаивать безумца и извиняться за беспокойство, говоря, что сожалеет о том, что поверил ложным наветам, но теперь все ясно как день и он ни за что не посмеет запятнать репутацию уважаемого настоятеля. Бормоча все это, он с поклонами выбрался наружу.
Бонта вздохнул с облегчением и двинулся навстречу Рюдзэну. Тот шагал от двери уже с таким видом, будто и не ведал, что тут происходило, – с обычным своим бесстрастным осунувшимся лицом. Бонта подошел и похлопал Рюдзэна по плечу, но тот даже не изменился в лице, и они молча вернулись обратно в комнату.
Переступая порог, Рюдзэн чуть не ткнулся носом в притолоку и захохотал: «А-ха-ха-ха…!» Бонта совершенно потерял дар речи. Он почувствовал такое смятение и опустошение, что даже спрашивать: «Так это был спектакль?» – казалось глупым. Кто же этот монах – дурак или гений? Или неподвластное пониманию чудовище? Так думалось ему в состоянии шока.
* * *Он думал, что женщина больше никогда не придет, но она продолжала навещать Рюдзэна каждую ночь. Он внимательно прислушивался, не произошло ли каких изменений, но все было как обычно. Сидя в своей пристройке у маленького столика, он подпирал руками подбородок, закрывал глаза и мысленно видел небольшой заболоченный пруд прямо перед собой, за ним – кладбище на холме, а еще выше – безмолвный горный склон: три слоя безмолвия, каждый со своим оттенком, источали аромат ранней осени, уже полностью угасшей. Почему-то казалось, что цепенеющее тело – всего лишь некое ощущение, разлившееся в окружающей атмосфере; сквозь него величаво струился поток тоскливого, но странным образом бодрящего одиночества, заливая все вокруг и создавая мир ощущений, отличный от реальности. Да, стоило закрыть глаза, и открывалась широкая дорога в мир сладостной меланхолии, в мир пустоты – но пустоты, заполненной некой душой. Он действительно мысленно ощущал себя в начале этой дороги.
Поскольку Бонта сдружился и с Юрой, он ожидал, не придут ли они с Рюдзэном к нему вместе, но они не появлялись. Однажды он спросил, знает ли Рюдзэн о той ночи, и тот спокойно ответил, что да, конечно, слышал кое-что, она просила передавать привет, и
Ознакомительная версия. Доступно 12 из 58 стр.