Домик в бамбуковых зарослях - Анго Сакагути

«Эй, постой! Давай-ка выйдем! Будем драться!» – Бонта хотел закричать от злости, но сдержался и передумал. «А что, если перебить у него служанку?» – раздраженно стал он строить глупые планы. Но конечно, она того не стоила, и мысль о том, чтобы обнимать ее по очереди со сводником всю ночь, показалась ему величайшим позором. Он в гневе решил уйти из забегаловки. Старуха и служанка были удивлены и уговаривали его остаться: «Вы же первый пришли, заночуйте, пожалуйста!» Но, почувствовав его решимость, сказали: «Заходите как-нибудь еще», вынесли из задней комнаты фонарь и насильно вручили его Бонте.

Он выбрался на уже погрузившуюся в глубокий сон улицу и с удивлением обнаружил, что пьян сильнее, чем думал: было трудно даже просто идти, да еще этот громоздкий фонарь в руке… Бонта готов был разрыдаться. В отчаянии он оглянулся, – к счастью, старуха все еще стояла у входа и смотрела ему вслед. Обрадовавшись, он бросил фонарь посреди дороги и пустился бежать со всех ног, то спотыкаясь и петляя по уснувшим улочкам, то останавливаясь, чтобы перевести дух. Так он в полной тишине наконец добрался до западной окраины деревни Куротани, где неожиданно увидел, что посреди дороги все еще толпится народ – молодежь из соседней деревни, приехавшая на танцы, собиралась уезжать на грузовике.

В полном восторге Бонта подбежал и крикнул: «Возьмите и меня!» – но парни с повязками на головах остановили его: «Ты пьян, нельзя» – и исчезли в темноте, оставив за собой крепкий запах бензина. Бонта на мгновение остолбенел, пораженный не столько исчезнувшей машиной, сколько внезапно свалившейся на него тьмой и одиночеством. Но, собравшись с духом, он стряхнул с себя звук удалявшегося грузовика и стал взбираться по дороге к святилищу Компира Даймёдзин. На середине крутого склона, поросшего криптомериями, Бонта поскользнулся и с треском скатился на несколько шагов. У него не было ни малейшего желания подниматься. Он наслаждался своими ощущениями – тело в тишине словно сжималось до тончайшей шелковой нити, из глубин земли в кожу проникали удивительно тихие звуки… Тут он почувствовал, что кто-то приближается к нему сверху.

Бонта поднял голову и насторожился, но то был не человек, а, должно быть, какое-то насекомое, шуршащее в траве. Вскоре высоко над головой зашумели на ночном ветру кроны криптомерий. Он поднялся и, преодолев наконец все препятствия, добрался до территории святилища Компира Даймёдзин. Там, конечно, все уже растворилось в глубокой тьме, не было ни видно, ни слышно ничего, но его ноздри тревожил знакомый запах утоптанной земли, особенно резкий в том круге, где остались свежие следы хоровода.

Бонта на мгновение закрыл глаза, хлопнул, как полагается, в ладоши перед скромным святилищем, потом вдруг подпрыгнул, вскочил в невидимый круг и начал неистово прыгать, размахивая руками, дергая ногами, выделывая сумасброднейшие па. Несколько раз он падал на землю и громко стонал то ли от муки, то ли от наслаждения. Так он бился около часа, пока наконец не пришел в себя.

Скатившись по крутому склону, он добрался до своей пристройки при храме Канрандзи и увидел, что в ней ярко горит свет. Хотя он и был нетрезв, но осознал, что это странно. Оглядевшись, он не увидел никого и ничего, кроме пустого, залитого светом пространства. Нет, кое-что все же было: на столике вызывающе разлеглась кисть бананов, надменно взирая на безрадостный свет, заполнявший комнату.

Без сомнения, это было дело рук Юры. Бонта сел, скрестил руки на груди и какое-то время пристально смотрел на наглую гостью, потом подполз и в мгновение ока уничтожил все бананы до единого.

На следующий день Рюдзэна привезли домой на автомобиле. До заката им с Бонтой не было случая встретиться, но за вечерней трапезой после ванны Рюдзэн неспешно рассказал новости из глубинки. В том богатом доме, куда его пригласили, второй сын, когда-то довольно близкий друг Рюдзэна, внезапно умер; хотя и объявили о внезапной болезни, на самом деле он покончил с собой, приняв снотворное. Его семья была одной из богатейших в префектуре, поэтому газетам быстро сумели заткнуть рот, и даже крупное пожертвование, которое вручили Рюдзэну, в свете этого вызывало неоднозначные чувства. Этот второй сын был хорошо образован, даже успел поучиться несколько лет в Европе, но изнывал от праздности своего существования и ощущения внутренней опустошенности.

«Никчемное я существо, и связи с миром у меня, в общем, не больше, чем у ящерицы. Торчу постоянно в огромном доме, и никто не знает, есть я в нем или нет, а если кто и знает, то думает обо мне не больше, чем о плесени на стенах. Обнаружив ящерицу, они и то поднимут большую шумиху, чем увидя меня.

Я умру, но после моей смерти этот старый, внушительный дом будет стоять как ни в чем не бывало, люди будут жить в нем по-прежнему, и никто не вспомнит, что здесь когда-то существовало „нечто“ вроде меня, да и вспомнив, усомнится, было ли оно вовсе. Словно я уже умер, но продолжаю жить и, чувствуя неполноценность своей жизни, терплю поражение за поражением, пока существую…»

Вот такие монологи, в разных вариациях, он часто изливал Рюдзэну, а порой, распалившись, кричал, что хочет убежать к левым и взорвать все к чертовой матери – такой это был одинокий человек.

Поскольку других близких друзей у него, видимо, не было, предсмертную записку он оставил Рюдзэну. В нескольких строчках было просто написано нечто вроде: «Глубоко благодарен за долгую дружбу». И все. Но прежде чем она попала в руки адресата, родственники вскрыли ее.

Может быть, Рюдзэн – обычно спокойный Рюдзэн – и не рассердился бы на это, если бы не жестокое отношение семьи к покойному – они все обращались с ним как с подлым, неблагодарным сыном. Может, это и норма для богатого семейства, которое дорожит своей репутацией, но Рюдзэну, как другу, это было крайне неприятно. Услышав неуклюжие оправдания за вскрытую записку – совершенно бесцеремонные и полные низости, – он пришел в ярость и прямо на ночном бдении устроил скандал.

– На самом деле эти большие здания – странной они обладают силой воздействия. Вот когда я сижу в этом пустом храме, я тоже иногда, как и он, живо ощущаю то же смутное беспокойство. Это здание, эти темные стены – они подавляют своей прочной реальностью, и ты уже заведомо им проигрываешь… Начинаешь остро осознавать бессмысленность самого факта своего существования, того, что ты сидишь тут, в углу храма. И не просто осознаешь – от этой мысли накатывает такая гнетущая усталость, что