БеспринцЫпные чтения. Вишлист - Александр Григорьевич Маленков

– Таз принеси из бани под «запчасти».

– Хосподи! Вы че тут удумали, черти! – Скрипучий старушечий визг остановил уже взлетевший топор. – А ты, Лёнька, че мимо проскочил и не поздоровался?!

Через повалившийся забор на нас уничтожающе смотрела «Родина-мать зовет!» – соседка Акимовна. Из обрезанных резиновых сапог росли полосатые шерстяные носки. Рабочая фуфайка была застегнута на две тусклые армейские пуговицы, поверх нее поясницу ложно утепляла пуховая шаль. Старуха подняла съехавший почти на глаза платок, обнажив лоб с магистралями преклонных морщин.

– Готов променять профессиональное приготовление свинины на нудную жизненную мораль? – тихо процедил Вагин.

– А не слишком ли велика цена холодцу? – ответил я почти сомкнутым ртом Вагину. И уже громко – соседке: – Здрасьте, Нина Акимовна! Отметил вас сразу в огородном полупоклоне. Отвлекать не стал, дабы не нарушать стройной садово-инструментальной ритмики.

– Че щас сказал? Никогда тебя не понимала, – махнула рукой соседка.

– Бог в помощь, говорю. Как картофель сей год похоронили?

– А че ему в земле-то будет? Окрепнет. А ты, Лёнька, стареешь.

– Год был циничным.

– Тю! Та чем же?! – иронично прыснула старуха.

– Томительным ожиданием очередной встречи с другом детства.

– Кодировался, что ль?

– Был грех, смалодушничал. Я уже привык, что ваши оценки меня с детства никогда положительно не характеризуют: в юности – «лоботряс», после армии – «посадят скоро», теперь «старый». Где тот период, о котором я должен с гордостью рассказывать внукам?

– Ты его просрал. Как и Жорка.

Акимовна ушла в дом и вернулась с банкой квашеной капусты. Обтерла ее шалью и протянула Жорке:

– Голову отдайте. Сама всё сделаю. Потравитесь еще.

Мы вернулись в кухню.

– Знаешь, Вагин, мне всегда импонировала твоя асоциальная философия и завидная верность ее традициям, – я вытащил из капусты зонтик укропа, – но использование чужого труда для собственной выгоды… Скажи, ты же знал, что холодец будет варить старуха?

– Знал. – Жорка выпил один.

– Я потребую геральдический комитет лишить тебя дворянского титула за нарушение Женевской конвенции, а пока получи мое личное презрение.

– На Рождество мужика ее, Серафима, схоронили. Месяц лежала. Думал, следом ее закопаем. А тут утром проснулся, она надо мной склонилась смертью и говорит: «Дай, что ли, постираю у тебя чего». Теперь вот заботы всякие для нее ищу. Сейчас холодец сварит, а потом движок у моего мотоцикла переберет.

Вечером стояли на крыльце, курили. Уютный дождь мыл шифер крыши и запасливо стекал в железную бочку на углу дома.

– Хорошо у вас здесь. Природная первозданность, не слышно городской политической борьбы и тлетворного влияния запада…

– Ага. И недовольство масс выражается лишь в возмущении от запредельной недоступности хозмага в зимних условиях – пустырь переметает.

– Вагин, если ты вдруг умрешь, знай, мне будет без тебя скучно на этом свете.

Утром на столе приветственно дрожал холодец, и вчерашняя посуда в раковине легла не на позавчерашнюю, как в прежние именины.

Из цикла историй про Славика.

Одно из имен Дьявола.

Фрау, у вас мальчик! (Нем.)

Какой громкий голос. Сильный ребенок. Будет настоящим немцем! (Нем.)

Meta запрещена в РФ.

Порядок должен быть! (Нем.)