Мастер - Лора Котовская

Я немного завис, но быстро очнулся. В комнате было тихо, а в окна струился мягкий свет раннего утра, окрашивая всё в бледно-золотистые тона. На подоконнике лежала тонкая полоска пыли, и на ней виднелись едва заметные следы — будто кто-то провёл по ней пальцем, оставив рисунок, похожий на спираль.

В памяти не осталось ничего конкретного — лишь смутная, липкая тревога и горький привкус дыма на языке, который не исчезал, даже когда я провёл языком по нёбу. Удар в лицо во сне всё ещё ощущался остро — даже больше, чем попытка задушить. «Как будто сон», — подумал я, но в глубине души понимал, что это было предупреждение: этот мир слишком враждебен к Александру, то есть ко мне, и надо быть настороже, чтобы не множить количество неприятностей. Конечно, если это вообще возможно. Между тем пора было вставать. Начинался новый день, и он обещал быть не таким простым, как хотелось бы. Вообще сложно ждать от дня чего-то приятного, особенно когда он начался с удара ногой в лицо. Несомненно, это бодрило больше, чем кофе.

— Ну, мир, подожди немного, я во всём разберусь, — пробормотал я, направляясь к двери туалета, чтобы умыться. — Сначала мне надо позавтракать. И дальше узнать, как жить эту жизнь и что за ритуал вчера чуть не стоил мне жизни. Или скорее подарил её… снова… да, полная каша в мыслях.

В голове — пульсирующая боль, как будто кто-то собирает мозаику из костей и воспоминаний, но некоторые кусочки упорно отказываются ложиться на место. Пазлы не подходили друг к другу. Каждый «неподходящий» фрагмент отдавался в висках глухим стуком, и казалось, что череп изнутри обит железом, по которому бьют молотком. Умывшись холодной водой — она была такой ледяной, что зубы свело, — я вернулся в общую спальню. Капли стекали по подбородку на шею, и от каждого холодного ручейка по телу пробегала дрожь, но она была полезной — выбивала остатки сна, заставляла чувствовать себя живым.

Осмотрел свою половину комнаты. Она встретила меня лаконичным хаосом. Но в этой клетушке было всё: моя кровать, которая выглядела, будто на ней боролись, а не ночевали, — простыни сбились в плотный узел, одеяло сползло на пол, а подушка была смята так, будто я сжимал её, чтобы не закричать. Стол, заваленный бумажками, которые я не помнил, — какие-то обрывки с цифрами, схемы, похожие на чертежи, и даже один листок, на котором чьей-то рукой было выведено: «Не доверяй зеркалам». Почерк был аккуратным, с лёгким наклоном вправо — не мой, не Дмитрия. Я не помнил, писал ли это я сам. Возможно, «приколы» соседа. В закутке, в углу, душ с туалетом, который, кажется, был единственным местом, где я мог ненадолго забыть о том, что происходило. Плитка там была старой, с трещинами, и в этих трещинах скопилась тёмная плесень, похожая на чернильные кляксы. Смотреть можно долго, но нужно приходить в себя.

Первое, что я сделал, — потрогал запястье. Пульс бился ровно, но слишком быстро, как у зайца перед лисой, и кожа под пальцами была чуть теплее обычного — не лихорадочный жар, а именно эта странная, напряжённая теплота, которая бывает, когда тело держится на чистом адреналине. Значит, я жив. А значит, вчерашняя ночь была не сном. И не бредом. И не ошибкой. Это было. И теперь это было частью меня, как шрам, который ещё не покрылся коркой.

Затем — книга. Она лежала в ящике стола, тёплая, как будто только что вернулась из поездки по моим собственным сновидениям. Когда я дотронулся до обложки, по спине пробежал холодный пот. Не от холода, а от того, что страницы шелестели сами по себе, будто внутри них кто-то листал их пальцами, оставляя след, которого я не мог увидеть. Звук был тихим, но отчётливым — не шелест бумаги, а что-то среднее между дыханием и шорохом змеиной кожи. Я резко захлопнул ящик, как будто пытался закрыть крышку саркофага.

Третье — отражение в зеркале. Я не узнал себя. Те же глаза, тот же нос, но что-то в глубине взгляда… будто там не я живу, а что-то ещё, что только притворяется мной. Или я притворяюсь кем-то. Взгляд был не пустым, но и не моим — в нём читалась чужая усталость, словно кто-то другой уже прожил за меня часть дня, пока я спал. Я задержал дыхание и наклонился ближе, будто мог разглядеть в зрачках крошечные буквы, объясняющие, кто я такой. Но там была только тьма и отблеск лампы. Зеркало было старым, с мутноватым пятном в нижнем углу, и в этом пятне, если смотреть под определённым углом, мерещился чей-то силуэт — вытянутый, неправильный, будто отражение запомнило того, кто смотрел в него до меня.

Я решил более внимательно рассмотреть своё отражение. Меня нельзя было назвать красавцем в привычном понимании этого слова, но, безусловно, лицо запоминалось с первого взгляда. Прямой нос и линия чётко очерченных скул выдавали породу, а кожа — достаточно светлая, даже можно сказать, что аристократически бледная — резко контрастировала с густыми прямыми волосами цвета горького каштана. На левом виске виднелся тонкий белёсый шрам — длинный, почти прямой, будто кто-то провёл по коже лезвием небрежно, без злости, но и без жалости. Глаза были глубокого стального оттенка, они смотрели на мир прямо и открыто, без юношеской дерзости или страха. В них читалась спокойная уверенность человека, который уже видел слишком много для своих лет. Взгляд ясный, пугающе открытый — взгляд человека, которому нечего терять и не от кого прятать свои намерения. Смотреть открыто проще: люди либо доверяют тебе сразу, либо понимают, что лгать бесполысленно. Моё тело было жилистым и гибким, как у молодого волка; эта сухая сила была лишена показной мощи, но именно она помогает выдержать многочасовые испытания разных уровней. «Надо больше тренироваться», — подумал я, напрягая бицепс. Для меня плоть не является храмом души; она — мой единственный надёжный клинок, который нельзя сменить в оружейной лавке.

Четвёртое — котёнок! Где он?

Я обвёл комнату расфокусированным, но уже набирающим остроту взглядом. На широком каменном подоконнике сидел котёнок. Он смотрел прямо на меня, подобрав под себя пушистый серый хвост. В полумраке мансарды я в очередной раз поразился цвету его глаз. Это был не обычный жёлтый или зелёный — радужка светилась глубоким, насыщенным аметистом с россыпью серебристых искр у самого зрачка, словно два