Мастер - Лора Котовская

Почему я протянул ему руку вместо того, чтобы воткнуть вилку или отвёртку ему в шею? Наверное, мне всё же хотелось победы в бою и у меня была сильная жажда приключений и испытаний.

Я уже уставал торчать в этом институте. Надо убраться отсюда и забрать отсюда Карину — не как трофей, а как человека, ради которого стоило бороться. Внутри меня что-то усмехнулось. «Понимаешь, Дмитрий, Карина теперь моя», — пронеслось в мыслях, и в этом ощущении не было высокомерия или торжества, а было ощущение баланса, а также твёрдая уверенность: я не позволю никому причинить ей вред. У меня достаточно сил и способностей защитить её.

Мы ударили по рукам, и я пошёл искать свой класс, чувствуя, как внутри растёт решимость и сила. Ветер трепал волосы, и с каждым шагом напряжение немного спадало, уступая место холодной сосредоточенности. Я больше не тот слабый подросток. Я — наследник, и моя судьба — в моих руках. А ещё я теперь наставник, и у меня есть ученики, которых нужно защитить, научить, вывести из этого леса — и не только из того, что ждёт нас на практике, но и из того, что окружает их каждый день. И я сделаю это. Любой ценой.

Дмитрий не просто хочет пролить мою кровь. Он жаждет вычеркнуть меня из самой ткани мироздания, стереть моё имя из Книги Судеб так, чтобы на его месте остался лишь дымящийся пробел. В мире, где имена имеют вес, а клятвы пишутся на коже, такая ненависть не рождается случайно.

Ревность Дмитрия — это не просто желание обладать Кариной. Это некромантия наоборот: он хочет убить живого, чтобы воскресить мёртвые, несуществующие чувства. Дмитрий давно понял жестокую алхимию человеческого сердца. Он знает, что любовь Карины — это не статуя, которую можно разбить молотом, а живой сад, который она поливает своим вниманием каждый день. Срубить дерево недостаточно; нужно отравить саму почву, на которой оно растёт. В глазах Дмитрия наша любовь выглядит чудовищно и противоестественно.

Он наблюдает за нами из тени коридоров академии и видит наше притяжение. Он верит, что шок от моей смерти вырвёт его имя с задворков её памяти и поставит во главу угла, сделав единственным утешением в её горе. Убив меня, Дмитрий надеется исцелить собственную гниющую душу чужой кровью. Он искренне верит, что если уничтожить источник тепла, то холод, идущий от него самого, покажется Карине спасительным оазисом.

Интересно, осознаёт ли он возможность того, что сам станет жертвой? Или действительно считает себя бессмертным?

«Думает, что его способности возносят его на небывалую высоту. С высоты тяжелее падать, Дима. Да уж, наглядное пособие по иллюзии грандиозности», — холодно усмехнулся я своим мыслям, идя в сторону класса.

Плыть по течению — вот единственная мысль, которая не покидала голову. Холодная, горькая, но спасительная. Она не требовала решений, не просила смелости. Просто иди. Дыши. Не останавливайся. Шаг за шагом. Вдох и выдох. «Искусство маленьких шагов. Практикую восточную философию. Без неё никак», — усмехнулся я про себя, и эта усмешка была невесёлой, но честной — как первый глоток холодного воздуха после душного помещения.

Конечно, выбор у меня был — сдаться, спрятаться в какой-нибудь заброшенной аудитории и просидеть там до конца семестра, пока всё не уляжется. Или попытаться стать тем, кем меня не просили быть: учителем класса, где никакой другой преподаватель не оставался дольше недели. Ходили слухи, что один из них сбежал посреди урока, оставив на столе недопитый кофе и раскрытый учебник — страница так и осталась загнутой, будто он просто исчез между двумя ударами сердца. Другой просто не пришёл на вторую пару — и больше его никто не видел. Количество слёз и истраченных нервных клеток вообще не поддавалось никаким мерам измерения, поскольку они были чаще всего тайными и недоступными для большинства. Говорили, что третий преподаватель — уже на грани нервного срыва — однажды вышел из этого класса с лицом, белым, как мел, и больше никогда не возвращался. Его нашли в библиотеке, где он тихо раскачивался в углу, обняв колени, и отказывался отвечать на вопросы.

Я не был героем. Я был ассистентом, теперь стал классным руководителем, но по сути для многих был в принципе просто никем. У меня не было друзей, союзников, даже нормального шкафчика в учительской: мне достался тот, что скрипел при каждом движении и пах старой бумагой и чьим-то чужим, давно забытым раздражением. Зато у меня была Карина — единственное, что осталось после того, как кто-то решил, что моя жизнь стоит слишком мало. Её тихий смех, её привычка поправлять волосы, когда она волновалась, и как при этом одна прядь всегда выскальзывала у неё из-за уха, ложась на скулу тонкой тёмной линией… Я цеплялся за эти мелочи, как за спасательный круг. Но я не мог втягивать её в это. Не после того, как они уже кое-что у меня отобрали.

И вот этот класс. Неудачники. Сколько их? Двадцать? Тридцать? Не важно. Важно то, что все остальные от них отказались. Директор называл их «особым контингентом», деканат — «сложным случаем», а студенты из других групп обходили их стороной, будто от них исходила какая-то невидимая зараза. А если от меня тоже отказались… то, получается, мы — одни против всех. В этом даже была какая-то мрачная справедливость.

В дверь класса я не постучал. Просто пнул её, как последнюю надежду на то, что всё ещё можно изменить. Удар отозвался гулким эхом в коридоре, и голоса внутри смолкли так резко, будто кто-то выключил свет. На мгновение стало слышно, как тикают часы в дальнем углу, как кто-то нервно сглатывает и как тихо потрескивает магическая лампа под потолком, будто даже она напряглась в ожидании.

Я вошёл, остановился рядом с учительским столом и опёрся обеими руками на него, как на последнюю опору. Дерево столешницы было шершавым, тёплым, с потёртостями и зарубками — следами десятилетий, от чьих-то нервных почёркиваний пером до глубоких царапин, оставленных, возможно, не ногтями, а когтями. Класс замолчал, и я услышал только шелест страниц, скрип стульев, когда кто-то нервно сдвинулся, и тихий звон цепочки на шее у девушки в третьем ряду.

— Здравствуйте.

В ответ — молчание. Не тишина, а именно молчание: плотное, оценивающее, с привкусом вызова.

— А не