Мастер - Лора Котовская
Я едва не вздрогнул. Полевая практика. Это когда студентов вместе с преподавателем вывозят в дикую природу — туда, где может случиться всё что угодно. Да, зона считается относительно безопасной: там водятся только слабые магические животные, чтобы студенты могли поохотиться, набраться практического опыта, применить все те знания, которые они получили за годы учёбы. И только после этого они получают диплом — с теоретической и практической базой — и выпускаются во взрослую жизнь, где их ждёт либо возвращение в род, либо поиски работы.
Но «относительно безопасная» — это не «безопасная». В дикой природе магия ведёт себя иначе, инстинкты обостряются, а ошибки стоят дорого. Особенно если ты сам не слишком опытен. Да, я проходил такую практику год назад — но тогда я был студентом, а не тем, кто отвечает за жизни других. Тогда я мог позволить себе ошибаться, учиться на своих промахах, зная, что рядом есть наставники, которые подхватят, если я оступлюсь. Теперь же эта ответственность ложилась на мои плечи, и вес её ощущался почти физически, будто на меня надели свинцовый плащ, тяжёлый и неудобный.
С одной стороны, ничего сложного быть не должно. С другой — всё могло пойти не так. Но отказаться я не мог. Ни при каких обстоятельствах.
— Я понял вас, господин ректор. Конечно, я познакомлюсь с классом и буду готовиться к практике, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, и в этот момент я сам себе казался актёром, который слишком старательно играет роль спокойного и собранного человека. Мои слова звучали правильно, но в груди сжимался холодный комок тревоги, который я старательно прятал за ровной интонацией.
— И славненько, — протянул ректор, снова протягивая свою влажную ладонь, будто этот жест был обязательной формальностью, без которой разговор не мог считаться завершённым. — Надеюсь, вы будете успешны. А теперь не смею вас задерживать. Очень много дел, сами понимаете.
— Спасибо за доверие, до свидания, господин ректор, — ответил я, ещё раз пожав его руку, и вышел из кабинета, стараясь не ускорить шаг, чтобы не выдать своего напряжения. Каждый шаг давался с трудом, будто пол под ногами стал вязким, сопротивляясь моему движению. За спиной тихо щёлкнул замок — и этот звук прозвучал как точка, поставленная в конце приговора.
От ректора и его кабинета кровь стыла в жилах…
Я глубоко вздохнул и медленно выдохнул, стараясь освободиться от неприятных чувств. Воздух в коридоре показался удивительно лёгким после тяжёлой, давящей атмосферы кабинета — будто я вынырнул после долгого погружения.
В приёмной Карины уже не было. Секретарша кивнула мне, будто подтверждая: да, всё подписано, всё решено, ты теперь в игре. Её кивок был коротким, почти незаметным, но в нём читалось знание: она видела десятки таких выходов, знала, что за этой дверью люди получают не возможности, а обязательства, и относилась к этому с усталой привычкой, как к неизбежной части своей работы. Карина ушла — наверное, разнесла документы, вернулась к своим делам. А мои мысли теперь переключились на Т-класс, на ребят, которых мне доверили, и на полевую практику, которая могла стать для нас всех испытанием.
Для ректора трудные ученики — это не проблема, а оскорбление эстетики мироздания. Он ненавидит их хаос, спонтанные выбросы и эмоциональность. Он искренне считает, что идеальный маг должен быть тихим, послушным и полезным винтиком в государственной машине. На педагогических советах он регулярно предлагает перевести весь корпус на полное медикаментозное подавление эмоций, чтобы отсечь всё лишнее, оставив только нужное для обучения, называя обычное «живое» обучение «нецелевой тратой калорий персонала». При этом он патологически боится настоящей, дикой магии — той самой, что живёт в глазах учеников Т-класса, о котором идёт речь.
Я остановился на мгновение у выхода из приёмной, глубоко вдохнул — и почувствовал, как воздух, ещё недавно казавшийся просто воздухом, теперь пахнет ответственностью. Тяжёлой, холодной, но неизбежной. И я был готов её нести. В этот момент я вдруг отчётливо понял: прежний я, тот, что прятался за маской спокойствия, никогда бы не смог принять эту ношу. А душа, что жила во мне теперь, не просто брала её — она хотела этого. Хотела быть нужной, хотела защищать тех, кого раньше не замечал, хотела дать этим ребятам шанс, которого у них почти не было. И это чувство было новым, острым, и оно придавало мне сил, разгоняя холод тревоги внутри.
Когда я вышел от ректора, то ясно ощутил, что мне нужно было очень срочно покинуть этот высокий, мрачноватый корпус с колоннами, будто бы хранящий тысячи немых секретов. Каменные колонны, испещрённые тонкими трещинами, напоминали застывшие стволы древних деревьев, и казалось, что если приложить к ним ухо, можно услышать шёпот прошлых лет — голоса тех, кто когда-то стоял на этом месте, принимал решения, рушил судьбы. В этих трещинах, узких, как порезы, скопилась серая пыль, и она сыпалась на пальцы, если кто-то неосторожно касался камня. Я невольно провёл ладонью по одной из колонн — и почувствовал, как холод проникает сквозь кожу, будто сам камень пытался удержать меня, напомнить, что отсюда не уходят просто так. Холод был не просто морозным — он тянул из меня тепло, словно камень жил своей, древней, равнодушной жизнью и питался остатками чужой энергии.
Кабинет ректора остался позади, как последняя надежда на спасение, которую я так и не смог ухватить. Тяжёлая дубовая дверь с бронзовой табличкой «Ректор» захлопнулась за моей спиной с глухим, почти похоронным стуком — будто сама судьба поставила точку в моей попытке всё исправить. Этот звук отозвался где-то в груди, как удар колокола, и на мгновение мне показалось, что воздух в коридоре стал гуще, плотнее, будто пространство само по себе не хотело выпускать меня из ректорской тени. Ноги сами несли меня по коридорам, будто знали дорогу лучше меня: мимо людей, делающих вид, что они заняты своими делами, мимо выцветших стен с портретами прежних ректоров, чьи глаза, казалось, провожали меня с холодным осуждением, мимо закрытых дверей кабинетов, где за стёклами мерцали тусклые лампы, похожие на глаза ночных хищников. Я не смотрел по сторонам — боялся увидеть в чьих-нибудь глазах вопрос, на который у меня не было ответа.
Каждый шаг давался с трудом, будто ноги вязли в невидимом смолистом грунте, который цеплялся