Мастер - Лора Котовская

за подошвы, замедляя движение, словно сам корпус не хотел меня отпускать. Пол под ногами был выложен плитами из тёмного сланца, и между ними проросли тонкие стебли какой-то упрямой травы — она пробивалась сквозь щели, как упрямое напоминание о том, что даже в самых мрачных местах жизнь находит лазейку. Её зелёные нити были почти прозрачными, но упрямыми, и в этом было что-то ободряющее: если трава выживает здесь, значит, и я смогу. Мысли крутились вокруг предстоящей встречи с учениками, вокруг того, что я теперь не просто бывший подмастерье преподавателя, а полноценный наставник, ответственный за судьбы подростков, которые пока не подозревают, насколько хрупок их мир. Я пытался уложить в голове, как соединить в себе две роли: того, кто должен быть строгим и собранным, и того, кто помнит, каково это — быть загнанным в угол и не знать, где искать опору. В груди теснилось странное чувство: смесь страха и странной, почти болезненной ответственности, от которой нельзя было отмахнуться. И было ещё что-то: ощущение своей силы, желание испытать себя, предвкушение трудного дела, которое могло либо сломать меня, либо сделать сильнее.

Когда я наконец вышел из корпуса, холодный ветер тут же набросился на меня, будто хотел сорвать с плеч остатки прежней неуверенности. Он свистел между колоннами, гнул верхушки редких деревьев, росших вдоль дорожки, и нёс с собой запах сырой земли и опавшей листвы. Этот запах странным образом успокаивал, возвращая к реальности: он пах не магией, не интригами, а чем-то простым и настоящим, тем, что можно потрогать руками. Я глубоко вдохнул, и на мгновение мне показалось, что напряжение, сковывавшее грудь, чуть ослабло. Но только на мгновение — потому что реальность тут же напомнила о себе.

Я услышал быстрые, уверенные шаги за спиной — чёткие, резкие, будто каждый удар подошвы о камень был вызовом. Обернулся — и сердце будто пронзило ледяным клинком от ненавидящего взгляда. Меня догонял Дмитрий. Эта фигура, знакомая до боли, с его всегда прямым взглядом и насмешливой улыбкой, отчётливо засела в моей памяти, как заноза, которую никак не вытащить. Он шёл, слегка наклонив голову, будто высматривал в моих движениях малейшие признаки слабости, и в этом было что-то хищное, почти звериное. На нём был парадный плащ с серебряной окантовкой — знак того, что он теперь не просто выпускник, а кто-то значимый, приближённый к тем, кто решает, кому жить, а кому нет.

Ткань плаща ловила свет и отражала его острыми бликами, будто сама хотела ранить взглядом. Я всегда считал его ублюдком, существом, лишённым элементарного уважения, и сейчас эта старая ненависть вспыхнула с новой силой, обжигая изнутри. Он был старше меня на несколько лет, закончил академию с отличием, но всегда придирался ко мне, словно я был для него мишенью для унижения. Я так и не мог понять тогда, почему именно на меня выливалась его язвительность. Каждый его комментарий, каждый саркастический взгляд словно прожигал меня насквозь, оставляя невидимые шрамы. Мы были союзниками когда-то, но они ударили в спину. Это казалось бредом, особенно теперь, когда я прятался в стенах академии, а он возвращался сюда, в тот же год, когда узнал, что я здесь.

Вероятно, они не хотели упускать из виду последнего потомка рода, который нужно уничтожить, чтобы я не смог восстановить род и отомстить им, уничтожив их, как они нас. Он специально подстроил так, чтобы мы жили в одной комнате, и это предоставляло все возможности для того, чтобы отравлять мою жизнь в академии. И вот он снова здесь, смотрит на меня с тем же презрением, которое старый я так ненавидел, — в его взгляде читалась уверенность, что он всё ещё держит ситуацию под контролем, что для него это не больше чем игра, в которой он всегда выигрывает.

— О, какие люди, — сказал Дмитрий вместо приветствия, с усмешкой, больше похожей на оскал. — Последний ублюдок из рода. И как долго ты ещё будешь прятаться в академии, трус? Будь смелым, прими свою судьбу. Так и будешь жалко влачить своё существование?

Я остановился и скрестил руки на груди. Ненависть Дмитрия чувствовалась не как огонь, а как радиация. Она невидима, не имеет запаха, но с каждым твоим вдохом в его присутствии она разрушает кости изнутри. Для него я — не соперник и даже не враг, а системная ошибка во вселенной, досадный баг, из-за которого безупречный код его судьбы выдаёт критическую ошибку при компиляции. Моё существование доказывает ему одну невыносимую вещь: законы мироздания работают на меня. Мне прощается дерзость, мне достаются победы, ко мне тянется Карина — и всё это происходит якобы без малейших усилий с моей стороны. Он ненавидит меня за то, что моя тень падает на свет его таланта, делая тот тусклым и серым. Это тихая, холодная потребность стереть меня как переменную из уравнения, чтобы наконец-то получить правильный ответ, где он остаётся единственным героем.

Он на секунду замолчал, будто давая мне шанс что-то ответить, но тут же продолжил, не дожидаясь реакции:

— Мне наконец-то не придётся терять здесь время, — продолжил он, — единственное, что украшает это место, это Карина. Я заберу её себе. Она полюбит меня. Любовь… это ведь просто привычка к свету определённой звезды. Посмотрим, чей свет ей покажется теплее. Она полюбит меня не потому, что я лучше. А потому, что моя тихая, методичная тьма станет для неё единственным спасением. Её благодарность примет форму любви. И её поцелуи будут стоить всех столетий моего ожидания. Это не угроза. Это прогноз погоды.

Слова Дмитрия были ядом, который он хотел впрыснуть мне прямо под кожу. Дмитрий пытался продать мне страх, завернув его в обёртку неизбежности. Он надеялся, что я дрогну прямо сейчас, позволю холоду пробраться в грудь и начну сомневаться в каждом своём шаге.

Истинная тьма всегда выдаёт себя за единственную истину. Он говорит о любви как о привычке к свету? Пусть так. Но солнце тоже является звездой, которая однажды может взорваться сверхновой. Его план безупречен на бумаге, но у него есть один фатальный изъян. Чтобы Карина полюбила его «тихую тьму», ему придётся сначала уничтожить весь остальной мир вокруг неё. Но нужно учесть, что люди не влюбляются в спасителей из жалости или благодарности за выживание. Они тянутся к тем, кто напоминает им о жизни. Я напоминаю ей о том, каково это — дышать полной грудью. Он же предлагал лишь задержать дыхание в