Мастер - Лора Котовская

— Здравствуйте, господин ректор, — произнёс я ровно, без лишних эмоций, и в этой ровности была не холодность, а защита: если я покажу хоть каплю волнения, он тут же воспользуется этим. Мой голос прозвучал твёрдо, будто высеченный из камня, и я сам удивился, насколько естественно легла эта маска спокойствия.

Внутри же всё сжималось от напряжения, и я чувствовал, как по спине ползёт тонкая струйка пота, которую нельзя было выдать ни единым движением. Я знал, что ему нравится, когда его называют именно так — «господин ректор», — и каждый раз это звучало для него как маленькая доза власти, без которой он не мог обойтись.

Он махнул рукой, указывая на стул напротив, и я присел. Стул был жёстким, узким, с неудобной спинкой — и это не случайность. В сравнении с его шикарным креслом, в котором эта туша буквально развалилась, это была земля и небо. Вероятно, он специально приказал найти и поставить сюда этот стул, чтобы каждый, кто садится напротив, сразу понимал своё место. Стул был ниже ректорского на целую ладонь — и сидеть на нём означало физически смотреть снизу вверх, что бы ты ни говорил и как бы уверенно ни держался. А я и так знал своё место. Точнее, знал его благодаря воспоминаниям прежнего владельца тела.

Тот был последним отпрыском угасшего рода — блестяще закончил академию, и именно это позволило ему остаться ассистентом на кафедре. Но за стенами академии его ждала смерть: враги рода не оставили бы ему ни шанса. Так он и жил — вроде бы при деле, вроде бы в безопасности, а на деле — заложник в этих стенах, работал за гроши, цепляясь за хрупкую гарантию, что здесь его не тронут. Его дни тянулись в полутени, между лекциями и дежурствами, в ожидании удара, который мог прийти в любой момент. Он привык к этому ожиданию, как привыкают к постоянному шуму дождя за окном — не замечая, но чувствуя его всем телом. И вот теперь я занял его место — каким-то чудом, через смерть и переселение душ, но занял. Однако правила игры остались прежними: академия давала крышу над головой, но требовала платы в виде покорности и молчания.

Сейчас ректор просто смотрел на меня изучающим взглядом и молчал. Начинать разговор предстояло мне.

— Господин ректор, мне сказали, что вы вызывали меня… — проговорил я с некоторым усилием, стараясь скрыть замешательство. Честно говоря, я не мог придумать ничего важного, что требовало бы личного вмешательства ректора. В его кабинете обычно не раздавали поручений — здесь либо ломали, либо покупали, и оба варианта были одинаково неприятны. От этого кабинета веяло не возможностями, а ловушками, расставленными с холодным расчётом.

Ректор улыбнулся — той самой улыбкой, от которой по спине пробегает неприятный холодок, будто по коже провели ледяной иглой. В ней не было тепла, только неприятное предвкушение, точнее — предчувствие чужой неудачи, которое он и не думал скрывать.

— У одного нашего класса, четвёртого курса, заболел преподаватель. Помните Михаила Андреевича?

— Да, помню, — кивнул я.

— Такой… древний, жаркий дедок, вот-вот рассыплется, — оживился ректор, будто ему нравился этот образ, и в его голосе звучала почти радость от чужой немощи. Он словно смаковал слова, растягивая их, наслаждаясь возможностью говорить о слабости другого человека без тени сочувствия. — Он приболел и больше не может руководить классом. А вы, так сказать, уже целый год работаете ассистентом, проучились здесь четыре года — должны понимать, что к чему. Вы уже доросли до более высоких позиций. Мы готовы вам их предоставить. В общем, предлагаем вам занять должность классного руководителя того класса, который вёл Михаил Андреевич.

Я вспомнил этот класс. Т-класс. «Т» — и не потому, что это какая-то особая специализация, а потому, что студенты в нём были… как бы помягче… те, кого некуда было девать. Бастарды, нищие, крестьяне, сироты — в общем, этот класс был набит теми, кого академия терпела из жалости. В любом, даже самом элитном и шикарном месте, есть свой уголок неудачников, куда всех запихивают. В нашей академии таким уголком был Т-класс — место, куда отправляли тех, кто не вписывался в строгие рамки, тех, чьё происхождение считалось недостаточно благородным, чтобы претендовать на большее.

И пусть эти ребята были неплохими детьми — просто им не повезло с местом рождения, с родителями, с самой судьбой. Они не выбирали свою участь, но она выбрала их, и теперь они учились среди тех, кто смотрел на них свысока, кто считал их недостойными. В их глазах читались и обида, и упрямство, и отчаянное желание доказать, что они чего-то стоят. Я вспомнил одного из них — парня с вечно сбитыми костяшками пальцев, который дрался за каждое слово, сказанное в его адрес, и как он однажды тихо, почти шёпотом, произнёс: «Я стану лучше всех, просто дайте мне шанс». И сейчас этот шанс, пусть и хрупкий, мог оказаться в моих руках.

Мне стоило бы отказаться. Скорее всего, любой здравомыслящий человек так бы и сделал. Но, поймав взгляд ректора, я понял: выбора у меня нет. Я — наёмный работник. Та защита, которая у меня была в виде академии, исчезнет в тот же миг, когда я начну пререкаться с ректором. Стоит мне выйти за ворота — и я мгновенно лишусь жизни. Так что улыбаться и соглашаться было не просто вежливостью. Это был вопрос выживания, холодный и беспощадный. Да и не вопрос это был, а приказ в виде вопроса.

— Благодарю вас, господин ректор, за то, что доверили мне такую обязанность. Я не подведу вас, — произнёс я, и в этих словах не было пафоса — только холодная констатация факта: я принимаю условия, потому что у меня нет другого выхода. Мой голос звучал уверенно, но внутри всё сжималось от понимания, что я только что подписал себе новый контракт с этой академией, и цена его могла оказаться выше, чем я готов был заплатить.

— Да-да, — пробормотал ректор, будто уже потерял ко мне интерес, и его взгляд скользнул