Мастер - Лора Котовская
Мои губы впились в её в страстном поцелуе. Сперва она была холодна — не от равнодушия, а от неожиданности, от попытки удержать себя в рамках приличий, будто даже в эту секунду её безупречный контроль пытался напомнить о себе. Но уже через мгновение начала отвечать — не робко, не осторожно, а со всей своей страстью, словно тоже годами сдерживала этот порыв и теперь не хотела терять ни секунды. В её движении чувствовалась та же сила, что и в её походке — уверенная, чистая, настоящая.
Не знаю, сколько длилось это мгновение — минуту, пять или целую вечность. Но постепенно сознание вернулось, и я понял: я не могу позволить никому увидеть нас в коридоре, не могу поставить эту прекрасную девушку в неловкое положение. Стыд и забота смешались с желанием, и я отстранился.
Перед глазами стояли её глаза — затуманенные, полные страсти, но в них уже проступало понимание: мы должны остановиться. В этот момент память снова взбунтовалась, накидывая на меня воспоминания, как тяжёлое одеяло. Я вспомнил: она была моей одногруппницей, помощником преподавателя, я знал её уже несколько лет. Все эти годы я испытывал к ней страсть, но боялся сделать последний шаг — останавливали сомнения, страх отказа, привычка прятать чувства за маской спокойствия. А теперь в этом теле жила более смелая душа — она не сомневалась ни на мгновение. Во мне разгорались страсть и ярость — не разрушительная, а созидательная, очищающая. Я начинал понимать, что это и есть моё основное состояние: душа, захватившая тело, постепенно адаптировалась и перестраивала его под себя, делая меня тем, кем я должен был стать.
— Как долго ты медлил, дурак, — тихо произнесла Карина, будто читая мои мысли. В её голосе не было упрёка — только лёгкая усталость от долгих лет ожидания и едва уловимая нежность, которую она старалась скрыть за резкостью.
Я улыбнулся, поправил её выбившуюся прядь, заправил за ухо, чмокнул в щёчку и прошептал:
— Прости, Карина. Давай продолжим позже.
Наши глаза снова пересеклись — и в этом взгляде повисло обещание, густое, ощутимое, как электрический заряд в воздухе перед грозой. Казалось, даже воздух между нами стал тяжелее, насыщеннее, будто сам мир затаил дыхание.
— Опять откладываешь… Считаешь, что не время? У меня такое странное чувство, как будто что-то изменилось: это и ты, и не ты одновременно… — слова прозвучали сначала как лёгкий упрёк, а потом как размышление.
— Я считаю так: один, два, три. Ну и так далее, — сказал я с улыбкой. Глупая шутка. — Но это точно я!
На это было сложно что-то возразить, и она нежно улыбнулась в ответ моим словам. Пространство вокруг нас опять изменилось. Между нами возникла едва уловимая вибрация — тихий, бархатистый гул на грани слышимости, который отдавался приятной дрожью не в ушах, а где-то глубоко за грудиной, заставляя сердце сбиваться с ритма. Обычная дистанция вытянутой руки вдруг показалась непозволительно огромной, растянувшись на мили невысказанных слов. Мы смотрели друг на друга, и мир вокруг терял привычные очертания. Контуры её лица стали мягкими, акварельными, окутываясь золотистым сиянием мелового ореола, и между нами повисла невесомая серебристая дымка, пахнущая озоном после первой весенней грозы, раскалённым песком и сладким цветочным мёдом. Мы оказались внутри собственного пузыря, где правила бытия уступили место взаимному притяжению.
— У меня в голове всё смешалось. Как будто ты — это и ты, и не ты одновременно. Всё как-то изменилось, — тихо произнесла она.
— Словно кто-то незаметно переписал законы физики прямо сейчас, — согласился я, глядя в её глаза.
— Вдруг это морок, — выдохнула она. — Вдруг завтра или через неделю магический фон стабилизируется, эта странная вибрация между нами исчезнет, и мы снова станем чужими людьми, которые случайно столкнулись.
— Необязательно сейчас что-то решать. Давай просто чувствовать. Пусть пока будет только этот свет. Мы просто посмотрим, куда он ведёт. Давай просто чувствовать. Я, например, чувствую, что ты мне очень нравишься.
— Да я уж это поняла, — игриво сказала девушка.
— Ты весьма догадлива.
Такой диалог можно вести бесконечно, это было приятно и легко, но надо было идти.
Карина поправила рубашку, привела себя в порядок, глубоко вздохнула, будто сбрасывая с себя остатки мгновения, и постучалась. Дверь приоткрылась, и мы вошли в приёмную ректора. За столом сидела какая-то секретарша — строгая, с очками на кончике носа, её пальцы быстро бегали по клавиатуре, а взгляд был таким острым, что, казалось, мог разрезать бумагу. Но я даже не обратил на неё внимания: весь мой мир сейчас умещался в одной девушке рядом.
— Ректор ждёт вас, Александр Владимирович, — спокойно произнесла секретарша, на секунду оторвавшись от экрана. Её голос прозвучал буднично, почти равнодушно, но в нём чувствовалась скрытая напряжённость, будто она знала что-то, чего не знали мы. — Проходите.
Пока я шёл несколько шагов до кабинета ректора, я опять почувствовал изменение в пространстве. Воздух загустел, превращаясь в невидимый кисель, а привычный запах старой бумаги, пчелиного воска и остывшего чая сменился озоновой резью грозового неба. Звуки академии отрезало плотной ватой: стих гул голосов из коридора, замерло тиканье огромных напольных часов за поворотом. Даже пламя магических сфер под потолком вытянулось в идеально ровные синие иглы, перестав отбрасывать тени.
Пространство вокруг мелко завибрировало — так дрожит перетянутая струна лютни перед тем, как лопнуть. Я рефлекторно сжал пальцы. Мой внутренний компас, настроенный на потоки магии, проводил замеры изменений. Что-то происходило прямо сейчас, незримое для обычных глаз. И что-то должно было произойти в ближайшие секунды. Пол под ногами едва заметно просел, словно здание сделало глубокий вдох перед прыжком. Визит не был случайностью. Этот сдвиг реальности мог означать многое и в то же время ничего. Внутренне я собрался и был готов. К чему? Ко многому.
Я прошёл через приёмную ректора, и под моими ногами ковёр будто шептал о чужих страхах. Его ворс был вытерт до основы возле самой двери: там, где каждый входящий на секунду замирал, собираясь с духом. Казалось, этот след оставляли не столько подошвы, сколько само напряжение, оседавшее здесь годами, слой за слоем, как пыль на старых книгах. Ворс в этом месте стал почти прозрачным, и сквозь него проглядывала грубая основа — жёсткая, неровная, похожая на шрам на коже, который не скрыть никакими притираниями.