Мастер - Лора Котовская
Так вот он, значит, разум не так сильно со мной и играет. Только вот вспомнить бы, что нас связывает…
Внутри за тремя столами шелестела бумажная метель: одна из преподавательниц перебирала ведомости зачарованными пальцами — кончики её пальцев слегка светились бледно-зелёным, и листы сами собой переворачивались, выстраиваясь в ровные стопки без единого касания. Физрук, массивный, с руками, похожими на стволы старых дубов, искал ключ от оружейной комнаты — он то хлопал себя по карманам, то заглядывал под стопки бумаг, бормоча что-то себе под нос, и его тяжёлое дыхание смешивалось с тихим звоном металла. А историк задумчиво помешивал ложечкой в кружке дымящуюся жидкость подозрительного болотного цвета — она едва заметно пульсировала, будто жила своей жизнью, и от неё поднимался пар, в котором мелькали крошечные искры, тут же гаснувшие в воздухе. На моё формальное «доброго дня» коллеги отреагировали лишь синхронным кивком, не отрывая глаз от своих дел, — будто моё присутствие было чем-то настолько обыденным, что не стоило даже паузы в работе.
Тот, кто сунул мне в карман записку со странными символами, сидел у окна. «Его зовут Фёдор Николаевич», — подумал я, и это имя вдруг всплыло в памяти так чётко, будто кто-то специально вложил его туда, как метку. Интересно, что вспомнилось его имя — не обрывок фамилии, не смутный образ, а именно полное имя, с отчеством, которое звучало тяжеловесно и старомодно, как печать на секретном документе. Итак, на рисунке были полумесяц, дерево и кошка. Что ж, любопытно… Я поймал себя на том, что машинально провожу пальцем по карману, где лежала записка, словно мог нащупать сквозь ткань не бумагу, а сами символы — острые, холодные, будто вырезанные из льда.
Фёдор Николаевич делал вид, что изучает график дежурств с таким усердием, словно от этого зависела судьба мира. Хотя, вполне возможно, так оно и было. Нас с ним связывают весьма любопытные дела — не те, о которых говорят вслух, а те, что оставляют в тени, как незаживающие царапины. Надо попробовать выяснить, какие. Интересно, почему его имя вообще всплыло в памяти? Обычно я предпочитаю забывать лица тех, кто втягивает меня в неприятности — стирать их из сознания, как стирают мел с доски, чтобы не оставалось даже разводов. Но это имя держалось, как заноза.
Я сделал два бесшумных шага к его столу, навис над ворохом бумаг — на верхнем листе я мельком заметил строчку, выведенную дрожащей рукой: «Цикл не прервать, иначе…» — и дальше текст обрывался, будто автор не смог или не посмел дописать. Я выдохнул ему почти в самое ухо:
— Есть определённые сложности…
Фёдор Николаевич дёрнулся, как ужаленный. Чернильная ручка со стуком покатилась по столу, оставив на бумаге тонкую, неровную линию, похожую на след ползущей тени. Он резко обернулся, и его кустистые брови сошлись на переносице, образуя тёмную, грозную дугу.
— Мы же договаривались! — прошипел он, натянув фальшивую улыбку. Со стороны это выглядело так, будто мы обсуждаем проваленную контрольную по зельеварению: обычный рабочий момент, ничего особенного. Но в его глазах мелькнуло что-то, от чего у меня по спине пробежал ледяной озноб — смесь страха и ярости, как у загнанного зверя. — Вслух!
— Кое-что изменилось, — ровно ответил я, делая шаг в сторону, чтобы заслонить нас спиной от взглядов коллег. Я чувствовал, как воздух между нами становится гуще, словно пространство сжималось, не желая выпускать наши слова наружу. Я понял, что хотя говорю интуитивно, но попадаю в цель или где-то рядом. Мои слова цепляли его, как крючок цепляет рыбу. Лицо мужчины пошло пятнами, словно хамелеон под чарами паники: побагровело, затем стало мертвенно-белым, а кончик носа вдруг приобрёл лёгкий синюшный оттенок, будто кровь отхлынула от него, оставив только холод. Я всерьёз начал опасаться, что его хватит удар или он сгорит на месте цветным пламенем, оставив после себя лишь горстку пепла и запах серы — в этом мире и не такое случалось.
— Как можно быть таким безответственным мальчишкой! — шипел он тихо, но с такой вибрацией ярости, что оконное стекло задребезжало, отзываясь на его голос, как струна. — Это не школьный спектакль, это Древняя магия крови! Она уже проснулась, ты разве не чувствуешь эту дрожь под половицами? — Он на секунду прижал ладонь к полу, будто хотел уловить ритм, и я вдруг тоже почувствовал лёгкое, едва заметное подрагивание, идущее откуда-то из глубины здания. — Мы ограничены во времени лунным циклом! Кровь не будет ждать! Почему ты вечно такой бестолковый?! У нас всего несколько дней, а ты стоишь и хлопаешь своими ясными глазками!
— Мне нужны чёткие инструкции, — отрезал я. А что я ещё мог сказать? Признаться, что в голове каша, а память — как дырявое ведро? Это было бы равносильно признанию в полной непригодности.
— Разве у тебя нет книги? — Его голос сорвался на свистящий шёпот, в котором слышалось отчаяние, смешанное с гневом.
— Нет, — вырвалось у меня раньше, чем я успел прикусить язык. Я сразу понял, о какой книге речь — о той самой, что лежала в ящике стола, тёплой и живой, будто дышащей. Но внутренний голос — тот самый, из-за которого я обычно оказываюсь по уши в проклятиях — настойчиво шепнул: «Не говори про неё. Не сейчас».
Фёдор Николаевич издал звук, похожий на спускаемый пар — долгий, усталый, полный бессильной ярости. Он закрыл глаза на секунду, и в этот миг он вдруг показался мне не грозным наставником, а просто очень уставшим человеком, который слишком долго нёс на плечах груз, предназначенный не для него.
— Напрасно я вообще с тобой связался! Таких бестолковых даже в ад не берут! Чтобы не бесили, — еле слышно просвистел он. Резко схватив свой видавший виды портфель — кожа на нём потрескалась, а углы были сбиты, будто он не раз побывал в переделках или даже битвах, — он буквально выскочил из учительской, продолжая неразборчиво бормотать себе под нос древние ругательства на давно мёртвом языке. Слова звучали как заклинания, и от них по коже бежали мурашки.
Я медленно выдохнул, чувствуя,