Мастер - Лора Котовская

— Быстрее! — её крик был хриплым и не терпящим возражений, в нём слышалась не просто спешка, а какая-то отчаянная необходимость всё успеть. — Опоздания недопустимы! Вы мой ассистент или кто?! Всё должно быть готово через две с половиной минуты! Срочно за мной!

Я не нашёл в себе сил спорить. Времени относить котенка не осталось — побудет со мной. Её напор был физически ощутим, он сбивал с ног и требовал подчинения, как сильный ветер, который просто не даёт стоять прямо. Мои собственные мысли, ещё секунду назад пытавшиеся выстроиться в логическую цепочку, разлетелись, как испуганные птицы, и я остался только с этим мгновенным, слепым подчинением. Я побежал за ней.

Она неслась по коридорам со скоростью, совершенно не вязущейся с её грузом и образом школьной сотрудницы. Её шаги эхом отдавались от стен, а стопка бумаг в руках жила своей жизнью, норовя рассыпаться с каждым поворотом. На одном из виражей из стопки выскользнул листок и, кружась, упал на пол, но она даже не заметила — её движение было слишком стремительным, чтобы позволить себе такую роскошь, как оглянуться. Я на секунду замешкался, чтобы подобрать его, но тут же одёрнул себя: если я остановлюсь хоть на миг, она исчезнет, растворится в этом вихре, и меня оставят разбираться с последствиями. Листок я всё-таки схватил на ходу, смял и сунул в карман — разберусь позже.

Мы ворвались в класс, и меня тут же оглушил многоголосый гул стаи подростков. Этот звук ударил по ушам, как волна, и на мгновение я потерял ориентацию. В воздухе висел запах мела, старого дерева и чего-то ещё — едва уловимого, металлического, будто где-то рядом тёрли железо. Свет ламп был тусклым, и тени ложились на парты неровно, будто кто-то нарочно сдвинул светильники, чтобы скрыть часть комнаты от взгляда. Котёнок, до этого тихо сидевший на плече, спрыгнул на пол и юркнул под первую парту — туда, где темнота была гуще всего.

Это был кабинет биологии, или точнее — магии жизни. Дальнейшее происходило в каком-то бешеном, смазанном вихре. Я действовал на чистых рефлексах, почти не осознавая, что делаю. Вокруг меня калейдоскопом мелькали детали: ряды парт, исписанная мелом доска, на которой формулы и схемы накладывались друг на друга, как слои старой краски, и главное — экспонаты. На длинных столах были разложены скелеты. Человеческий выглядел привычно и оттого почти зловеще в своей безжизненности: кости казались слишком белыми, почти светящимися в полумраке, и от них тянуло холодком, какой бывает от мраморных надгробий. Рядом покоился скелет животного, возможно, крупной собаки или волка, — его пасть была приоткрыта, и в провале между зубами застрял крошечный камешек, который застрял там, наверное, ещё при жизни. Но были и другие — чуждые, неправильные. Их черепа были неестественно вытянуты, а фаланги пальцев казались абсурдно длинными, похожими на паучьи лапы. Один из черепов имел странный выступ на затылке, будто там когда-то крепился какой-то орган, которого у обычных существ не бывает. Кости его были не белыми, а сероватыми, с лёгким зеленоватым отливом, и на ощупь, когда я брал его, чтобы подать учительнице, казались не каменными, а почти кожистыми — будто кто-то вырезал их из пергамента и высушил на ветру.

В этом же вихре учительница начала урок. Она говорила так же быстро, как и двигалась, её голос звучал как непрерывный поток, в котором слова сливались в единый ритм. Я лишь успевал менять тяжёлые планшеты с плакатами и подавать ей нужные части скелетов. На уроке разбирали соединения костей, говорили о хрящевой ткани и каких-то аномальных особенностях у «странных существ». Её объяснения были сухими и точными, но в них проскальзывали фразы, которые казались лишними: «Это не просто отклонение, это адаптация», «Они не должны были сохраниться», «Не смотрите им в глазницы — там ничего нет, но это не значит, что они не смотрят на вас». Последнюю фразу произнесла она, не отрывая взгляда от черепа с выступом на затылке, и голос её на секунду стал тише, будто она говорила не студентам, а себе.

Прозвенел звонок, обрывая её фразу на полуслове. Звук был резким, почти болезненным, и в ту же секунду ученики с грохотом повскакивали с мест и бурным потоком устремились к выходу. Их движения были хаотичными, но слаженными, как у стаи птиц, которая одновременно срывается с места. Учительница, не задерживаясь ни на секунду, выскочила из класса вслед за ними, оставив после себя лишь запах мела и лёгкий сквозняк, который на секунду взъерошил оставшиеся на столах бумаги.

Я задержался. В наступившей звенящей тишине мои движения казались неуместно громкими. Каждый шорох, каждый скрип стула отзывался в пустом классе, как удар. Я начал медленно складывать оборудование: аккуратно соединять кости скелетов, убирать планшеты в стопку и пытаться собрать воедино обрывки увиденного и услышанного. Но чем больше я старался сосредоточиться, тем более эфемерными становились воспоминания об этом уроке. Они таяли, как дым, оставляя за собой мутный след, и я вдруг поймал себя на мысли, что не могу вспомнить ни одного слова из того, что она говорила. Остался только ритм её голоса и ощущение, что в этих словах было больше, чем я смог уловить. Под первой партой тихо мяукнул котёнок, и я, наклонившись, вытащил его за шкирку. Он не сопротивлялся — только посмотрел на меня своими аметистовыми глазами с выражением, которое можно было прочитать как: «Видишь? Я же говорил, что тут не всё чисто».

Я уже взялся за холодную латунную ручку двери, когда створка с тихим скрипом отворилась навстречу мне. В проёме возникла девушка. Она прошла так близко, что меня обдало лёгким, едва уловимым ароматом — не духами, а чем-то природным, вроде запаха озона после грозы или свежести лесного воздуха, когда первые капли дождя ударяются о листья.

Я замер, так и не выпустив дверную ручку. Она была не просто красива. В ней была та самая гармония, от которой перехватывает дыхание, как от высоты. Идеальная, почти скульптурная фигура, скрытая строгой одеждой, и водопад длинных золотистых волос, в которых, казалось, запутались последние лучи заходящего солнца. Но больше всего меня поразили её глаза. Огромные, глубокие. В полумраке коридора они казались не синими, а насыщенно-фиолетовыми, как драгоценные аметисты, и в них было что-то, заставляющее забывать обо всём. В их глубине мелькнуло что-то знакомое, как будто я уже видел этот взгляд, но не мог вспомнить, где и когда. Котёнок на моём