Мастер - Лора Котовская

Она лишь на мгновение задержала на мне спокойный, изучающий взгляд, едва заметно кивнула, слегка улыбнулась и прошла к парте. Её движения были плавными и выверенными, будто она заранее знала, как должна выглядеть каждая секунда этого момента. Она забрала с парты какую-то книгу в тёмном переплёте, на обложке которой не было ни названия, ни узоров — только гладкая, матовая поверхность, поглощающая свет. Книга была тоньше моей, но от неё тоже тянуло теплом — другим, не таким тяжёлым, скорее прохладным и текучим, как ручей сквозь камни. И так же молча она направилась к выходу.

Я хотел что-то сказать. Окликнуть её. Спросить что-нибудь простое, банальное, вроде «Ты новенькая?» или «Как тебя зовут?». Но горло словно сдавил невидимый стальной обруч. Я открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, но не мог издать ни единого звука. Ни слова, ни хрипа. Воздух будто стал слишком плотным, чтобы через него мог пройти голос.

«Да уж, что-то у меня то со словарным запасом, то с головой, то с горлом», — горько и растерянно подумал я, глядя ей вслед.

У двери она быстро повернулась, приложила палец к губам — жест, который одновременно означал «тише» и «я знаю» — и убежала.

Когда девушка скрылась за поворотом, я ощутил острое, почти физическое сожаление. Какую-то сосущую пустоту от того, что она не задержалась хотя бы на секунду дольше. Это чувство было таким сильным, что на мгновение мне показалось, будто в груди образовалась маленькая дыра, через которую уходит тепло. Но это чувство было мимолётным. Почти сразу же на смену ему пришло удивление — удивление собственному сожалению. Откуда эта внезапная, иррациональная тоска по человеку, которого я видел впервые в жизни? Почему её уход казался потерей чего-то важного, хотя я ничего о ней не знал?

Я покачал головой. Слишком много событий и хаоса для моей многострадальной головы — мне бы отсидеться где-нибудь в тишине и спокойно обо всём подумать. Но, видимо, не судьба. Вероятно, изоляция даст мне покой, но не воспоминания и не ясную картину. Для результата придётся потерпеть неразбериху и хаос — может, что-то послужит толчком для памяти, какие-то встречи или события.

Я медленно разжал пальцы, выпуская латунную ручку. Металл оставил на подушечке указательного пальца белый полукруглый след, но я почти не почувствовал холода. В ушах стоял низкий гул, словно после близкого удара грома, а в воздухе всё ещё висел тот самый аромат — озон и влажная земля. Коридор казался теперь невыносимо пустым, плоским и тусклым без её присутствия.

Я заставил себя сделать шаг внутрь класса, пытаясь вернуть мысли в привычное русло. Обычный учебный день. Обычная лекция по биологии, точнее магии жизни. Но разум отказывался работать логически.

«Соберись. Это просто студентка. Или учительница», — сказал я себе, подходя к парте во втором ряду. — «Красивая. Да, невероятно красивая. Бывает. Ты что, каменный? Увидел симпатичное лицо, нейромедиаторы ударили в голову, вот тебе и „гармония“. Никакой мистики».

Но всё внутри меня кричало об обратном. Откуда взялась эта фантомная боль за грудиной, где сейчас ворочался тяжёлый, холодный ком? Почему мне казалось, что если я закрою глаза, то смогу с точностью до миллиметра воспроизвести изгиб её шеи или то, как именно свет преломился в фиолетовой радужке? Этот взгляд… Он действительно был знакомым. Не человечески знакомым. Так узнают старую рану, которая начинает ныть перед дождём. Или так просыпается память крови, реагируя на присутствие родственной магии.

И этот паралич. Одно дело — обычное смущение, когда от волнения пересыхает во рту. Но стальной обруч, намертво перехвативший голосовые связки? Воздух стал плотным физически. Это пугало до первобытного ужаса. И злило. Зачем я тут сижу?

Я тряхнул головой, пытаясь сбросить это наваждение, и наконец вышел из класса в пустой коридор. Здесь было тихо, но тишина не была спокойной — она была насторожённой, будто стены прислушивались к каждому моему шагу. Свет ламп казался чуть тусклее, чем раньше, а тени — чуть длиннее. Я сделал несколько шагов, и звук моих ботинок по линолеуму прозвучал непривычно громко, как будто коридор специально усиливал его, чтобы я не забывал: я здесь не один, даже когда кажется, что вокруг никого нет.

На стене, почти у самого пола, я заметил тонкую трещину, которая змеилась по штукатурке, словно чья-то небрежная линия, проведённая пальцем. Я наклонился, чтобы рассмотреть её, и в этот момент что-то щёлкнуло у меня в сознании — будто сдвинулся какой-то крошечный механизм, и часть тумана в голове рассеялась. Трещина не была случайной. Она будто повторяла очертания одного из символов с того самого ритуала в заброшенном здании — того самого, из листка, который только что лежал передо мной. Я резко выпрямился, оглядываясь по сторонам, но коридор был пуст. Только тишина, тени и запах озона, который всё ещё витал в воздухе, напоминая, что я не всё понимаю в этом месте. Хотя такая трещина — это просто совпадение, убедил я себя логикой…

Слишком много совпадений. Я возможно знал эту девушку понял почему так реагирую на неё. Или возможно мой больной разум так остро реагирует на любую самую малую эмоцию. Нужно держать себя в руках.

Я прошёл по гулким коридорам, где каменный пол всё ещё помнил шаги выпускников столетней давности — в стыках плит темнела въевшаяся пыль, будто сама история оседала здесь слоями, и каждый мой шаг поднимал крошечные вихри прошлого. Холод камня пробирался сквозь тонкую подошву ботинок, и казалось, будто здание не просто хранит память, а шепчет её, если остановиться и прислушаться. Я толкнул тяжёлую дубовую дверь учительской — петли протестующе скрипнули, словно не хотели впускать меня в этот островок чужой, размеренной суеты.

Внутри было несколько коллег. Как обычно, они были заняты своими делами и только кивнули на моё формальное приветствие — короткие, почти механические кивки, будто я был не человеком, а частью привычного фона, вроде лампы под потолком или трещины на стене. В воздухе висел густой, терпкий запах старой бумаги, воска и чего-то травяного — похоже, кто-то недавно заваривал настой прямо на рабочем столе. Над одним из ящиков шкафа подрагивало слабое синеватое марево — знак того, что внутри хранится что-то, требующее магической изоляции.

Тот коллега, который дал мне бумажку со