Мастер - Лора Котовская

если я захочу, я смогу не только двигать предметы, но и влиять на людей — внушать им мысли, стирать воспоминания, заставлять видеть то, чего нет. И это не пугает меня, хотя я отчётливо представил, как легко можно потерять себя в этой власти, как можно начать оправдывать любое действие тем, что «я ведь делаю это ради блага». И такая магия была под запретом. Почему это было запрещено? Кто-то когда-то принял решение, что магия разума — опасный инструмент. Но кто? И зачем? Возможно, это был устав Академии, а возможно, личное предупреждение от кого-то, кто знал, на что я способен.

Вопросы, которые у меня остаются, теперь казались не просто абстрактными, а жизненно важными. Сколько это стоит? Телекинез вчера казался лёгким, но на самом деле я не знаю, какая цена за это. Усталость? Боль? Или что-то худшее — например, постепенное истощение самого источника силы, после которого маг становится обычным человеком, только с памятью о том, что он когда-то мог больше. Где граница? Если я могу чувствовать всё вокруг, значит ли это, что я обязан это чувствовать? Или я могу выбирать, что воспринимать? Сейчас я не умел фильтровать этот поток, и он грозил меня затопить.

Также нужно понять, как развивать себя и стать сильнее. Я чувствовал, что старый я достиг в своём развитии потолка. Судя по молодому телу и лицу — он скорее неопытный новичок, который делал первые шаги. Что касалось развития, то тут всё просто: бесконечная медитация и практика для укрепления источника и каналов. Но это долго и практически бесполезно без внешних опор. Нужны ресурсы и деньги, чтобы приобрести необходимую алхимию, артефакты и оружие.

Всё всегда упирается в деньги, а судя по комнате — у меня их вообще нет и не предвидится… Большой вопрос, где вообще их достать… Может, есть какие-то задания, которые дают за риск? Или тайные заказы, о которых знают только посвящённые? Я пока не знаю ответов. Но теперь, когда я знаю, что у меня есть, могу начать искать остальное. Мысли прервались громким бурчанием живота — он, как злодей, не помнит старого добра. Память оперативно подсказала, где найти еду. Облившись водой и переодевшись, я перешагнул лежащего без сознания Дмитрия и вышел из комнаты. Крепко я его. А может, он не выспался и, пользуясь случаем, решил доспать. На его лице застыло выражение, которое при свете утра выглядело почти комично: рот приоткрыт, одна рука закинута за голову, а на скуле набухал синяк размером с яйцо. Ноги понесли меня по коридору на запах еды…

В столовой пахло горячим чаем и чем-то подгорелым — видимо, у кого-то тоже утро не задалось. Этот запах горечи смешивался с ароматом свежей выпечки, и от такого контраста становилось ещё тяжелее на душе. За столиками сидели ученики, обсуждавшие завтрашний экзамен по алхимии, но их голоса доносились до меня как из-под воды — приглушённые, с искажёнными интонациями, будто кто-то крутил ручку эквалайзера, убирая все высокие частоты. Я улавливал отдельные слова — «летучесть», «дистилляция», «третий курс» — но смысл фраз ускользал, растворяясь в общем гуле. Двое спорили о том, можно ли заменять толчёный корень мандрагоры порошком из сушёного папоротника — спор был яростный, с тычкой пальцами в раскрытый учебник и стуком ложек по столу.

Официально столовую можно назвать залом общей энергетической подпитки, но учащиеся называют её склепом из-за отсутствия окон. Стены столовой повидали многое, и жизнь оставила на них свой след в виде трещин, теней и едва заметных пятен. На одной из стен, ближе к раздаче, виднелся старый, полустёршийся рисунок — кто-то когда-то нарисовал углём спираль с рунами по краям, и теперь от неё остался лишь смутный контур, проступавший сквозь штукатурку, как тень под водой. Всё это придавало помещению особый колорит и совсем не портило аппетит, а скорее наоборот, превращало поглощение пищи в небольшое событие или краткую историю. Линия раздачи при этом напоминала лабораторию безумного профессора: ряды кастрюль, из которых валил пар разных оттенков — от белёсого до слегка зеленоватого, — а повариха в белом колпаке, покрытом подозрительными пятнами, раскладывала порции с точностью и хладнокровием алхимика, отмеряющего реактивы. На стене за её спиной висел список блюд, и буквы в нём медленно, почти незаметно перестраивались, будто меню само решало, что сегодня предлагать.

Я взял себе чашку кофе и сел за последний свободный стол. Кофе был горьким, водянистым и пах так, будто его варили не из зёрен, а из пережжённых надежд, — но он был горячим, а это сейчас значило больше, чем вкус. Когда я дотронулся до ложки, она дрогнула в руке, будто кто-то толкнул её невидимой силой. Я посмотрел вверх — никого. Но в зеркале на стене моё отражение слегка сместилось, когда я посмотрел на него не прямо, а краем глаза. Не сильно — на полсантиметра, может, на сантиметр, — но достаточно, чтобы по спине пробежал холодок. Я моргнул, и отражение встало на место, послушное и точное, будто ничего не было.

Я огляделся и сразу отметил, что в центре зала, поближе к раздаточной линии сидели самые шумные учащиеся. Они объединялись в плотные группы по шесть-восемь человек, занимая целые столы. Их магия немного фонила: над тарелками то и дело вспыхивали безвредные искорки, а ложки медленно вращались по часовой стрелке от потоков воздуха. Они сметали еду за три минуты, после чего начинали бесцельно стучать металлическими кружками по столу, создавая первобытный ритм. Разговаривали так громко, что перекрикивали даже гул вентиляционных шахт. Один из них, рыжеволосый парень с россыпью веснушек, демонстрировал приятелям фокус: заставлял каплю супа парить над ложкой и принимать форму то черепа, то птицы, то неустойчивой звезды. Капля дрожала, теряла форму и шлёпалась обратно — парни хохотали, а соседний стол недовольно косился.

По углам столовой сидели одиночки. Они ели молча, механически, глядя исключительно в свою миску. Перед началом трапезы они долго осматривали ложку на предмет скрытых рун лёгкого проклятия или отравления. А затем чертили карандашом защитные символы прямо на поверхности стола — быстрые, привычные движения, после которых дерево едва заметно темнело, будто впитывало знак. Сразу видно — атмосфера здесь не очень, а ученики используют магию для мелких пакостей направо и налево.

В самых тёмных углах размещались ученики, столы которых были покрыты подозрительными пятнами, которые никто из уборщиков не рисковал трогать голыми руками. От их порций тушёной капусты поднимался едва заметный зеленоватый парок, пахнущий болотом и формалином. Они никогда не