Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
Литературный престиж Дворкица произвел на нее огромное впечатление. В медовый месяц, в период их совместных брожений и скитаний по Бернским Альпам и перевалу Теодул, он открыл девушке душу, рассказывая о себе, о жизни вообще, о всех своих амбициях и о том, как он, почти против воли, стал интеллектуальным освободителем. Он был достаточно хорошим любовником, без умолку трещал о том, как она прекрасна, и называл ее простой, как рассвет, и прямой, как полет стрелы. Его собственное куда более сложное устройство, следовательно, и стало главным содержанием его речей.
Не всегда его было легко понять, и иногда старая привычка к иронии брала свое. Она в те дни любила слушать его разговоры: она никогда не встречала никого умнее, никого, кто так бы напрягал ее ум со смерти отца. Она следила за его словами напряженно и все запоминала, но временами ей было трудно подыскать совершенно точный, уместный ответ.
Однажды они сидели на низкой стене возле одного из тех святилищ, что в Орте[19]. Он повернулся спиной к фигурам и вещал о своем влиянии на мир. Он сказал, что хочет освобождать людей. Такова его цель.
— Освобождать от чего?
— От всей сгустившейся чуши, новой и старой. От всего, в чем эти люди погрязли.
— А затем, любимый?
Вопрос казался естественным. Она смотрела на него ожидающе, но он лишь слегка нахмурился и махнул рукой.
— Чего бы ты хотела? — спросил он.
— А что нужно тебе? — парировала она.
— Искусство, свобода, достаток.
Смутился ли он, разъясняя очевидное, или уклонялся от необъяснимого? Искусство, свобода, достаток? Она чувствовала — но не знала, как об этом сказать, — что все эти слова ничего не значат, пока их точно не определить. Но ее ум внезапно ощетинился вопросами, как еж иголками. И тут же ей пришло в голову, что ни одной иголкой в него не выстрелишь с пользой. Что это за «искусство», что за «свобода», что за «достаток» могли оправдать его непреходящее презрение к остальному человечеству — и в особенности к той его части, что пишет и занимается искусствами? Лучше и не спрашивать. Времечко явно неподходящее. И все же она думала об этом. Это осознание впервые привило ее толикой неверности.
Ее мечтой были двое влюбленных, живущих в совершенной откровенности. Так не сдерживает ли она сейчас свои вопросы оттого, что недостаточно умна, чтобы их задать? Или она их сдерживает оттого, что он может подумать, будто ответы будут слишком тонки для ее способностей? И она едва осмеливалась думать, что эти две возможности никоим образом не исчерпывают всей ситуации. Она едва осмеливалась думать, что он, пожалуй, просто начнет размахивать руками и жонглировать фразами с возрастающим раздражением в голосе.
Однажды ночью она проснулась и увидела, что он спит, прижавшись щекой к ее плечу. В этот момент он показался ей таким очаровательным и таким сильным. Возможно, именно эти несовершенства и составляют суть мужественности. Любовь в браке представлялась ей как удивительное, глубокое погружение в другую душу, исследование личности, дающей ей многое — в обмен на то многое, что готова была дать она. Это было сродни исследованию огромного таинственного особняка, где за каждым поворотом обнаруживались новые, непредвиденные залы и переходы, наполненные удивительными и забавными диковинами. Он обладал совершенно прелестными странностями и трогательными слабостями, прежде ей неочевидными.
Но затем пришло осознание, что не все эти открытия были одинаково приятными. Иные уголки его внутреннего мира оказались не такими уж радужными. Были у него черты, отнюдь не вызывавшие чистого восторга. Она лежала, стараясь не двигаться, и изо всех сил концентрировалась на сонме приятных событий, случившихся с ней за последние недели, — на всех светлых чувствах, извлеченных ею из их отношений. Это помогало ей подавить неприятное открытие, зарождавшееся в ней: кое в чем она начала относиться к нему критически. Она старалась не поддаваться тревожным мыслям. Например, она заметила в его голосе еле уловимую, излишне напористую нотку, склонность чересчур театрально жестикулировать, когда он что-то говорил, поднимать голос и выразительно морщить лицо. Также она поняла, что он часто ее перебивает и всячески подавляет, когда она пытается словами направить его к более подробным объяснениям. Львиную долю его речей составляла критика. Даже величественные Альпы не казались ему чем-то полноправно красивым. И от заката солнца он, как правило, требовал большего изящества.
Ну как же! Как же!.. Не может быть так.
Должны ли молодые влюбленные относиться друг к другу критически? Несовершенство — удел человеческий. И то, что он до нелепости требователен к жизни, делает его милым.
В ее сонном уме всплыла непрошеная строка из Мильтона: «…всего надежней и пристойней подле мужа». Разве, критикуя его хоть бы и в мыслях, не проявляет она некой неверности? Надо срочно подумать о чем-то другом!
Она заворочалась на плече у Роули, разбудила, поцеловала его.
А однажды они плыли по озеру, среди камышей, в лодке под тентом. Они купались, завтракали и были друг для друга всем, чем и должны быть влюбленные. Затем, в одном полотенце на голое тело и с лениво раскуренной сигаретой в пальцах, она решилась-таки подступить к сути своей внутренней тревоги и разрушить со своей стороны стену сдержанности, угрожавшую их совершенной близости.
— Дорогой, — сказала она, — тебе не кажется, что излишняя критичность — это совсем не достоинство? Особенно если критиковать слишком рано, слишком часто и слишком уж сильно, — сказала она, думая о странной и неконтролируемой потребности своего недавно пробудившегося ума подвергать слова мужа сомнению и подмечать в нем недочеты. Его первая мысль при этом замечании была о том, что в его недавно опубликованных эссе Брунгильде бросился в глаза слишком явный осуждающий дух.
— Моя дорогая Брун, — возразил он, — критика — это пробный камень жизни. Я не любил бы так тебя, не будь мне критика превыше[20]. Я бы не мог оценить твою красоту, кабы не ведал остро, что есть в мире нечто дурное.
— Но если речь о критике между друзьями и влюбленными?..
— Я все