Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
И едва Роуленд Дворкиц достаточно далеко заплыл в потоке самоконструирования и самоанализа, он столкнулся с тем, что поджидало его все время с тех самых неосязаемых медовомесячных разногласий. Брунгильда вовсе не винила его тогда в чем-либо. Никогда не заходила дальше намеков. И все же он был так убежден, что в мыслях у нее нечисто, как если бы с тех первых недель совместной жизни она не только придерживалась полного неверия в него, но и постоянно напоминала ему об этом. У него, конечно, не имелось никаких оснований думать так — кроме смутнейшей тени намека в небрежно оброненных фразах и того, что время от времени выглядывало на него из ее ясных и все же загадочных глаз.
Он, по сути, сам придумал эту мысль за нее, приписал ей в своем уме — и носился с ней, как с писаной торбой-недотрогой. Эту торбу он, шутка ли, пронес через девять лет брака. И теперь, раз уж он вознамерился открыться перед публикой, ему следовало прийти к какому-то внятному решению относительно их неозвученных разногласий.
Почти десять лет эта мысль служила ему прочным якорем, удерживая от безграничного самолюбования и направляя на путь трезвой иронии. Суть ее сводилась к простому правилу: нельзя осуждать или высмеивать что-либо в этом мире, не имея четкого видения лучшей альтернативы. А у него, по сути, не было ничего, кроме пары шаблонных фраз и ярких, но пустых эмоций, чтобы противопоставить общепринятым, но, по его мнению, никчемным явлениям, столь рьяно им критикуемым. Его назвали «освобождающим» автором. Но некий внутренний голосок, очень уж похожий по интонации на голос его жены, вопрошал: «Но погоди-ка, зачем ты освобождаешь?»
— Зачем? — произнес он вслух. Во внешнем мире вечерело; на его глазах чомга[21] вела выводок крошечных отпрысков через сверкающие воды к мыску камышей. — Я-то знаю зачем. Как христианский подвижник знает своего Бога. Но как заставить их знать? Как убедить их, что я не просто… не какая-то там дудка, гудящая вхолостую?
В тот же миг на устах его зародился афоризм:
— Нельзя приглашать инспекторов в святая святых…
Прекрасный чистый вечер воспылал огнем согласия. Чудеса! На том и порешилось.
Но в тот вечер он отправился с Брунгильдой пообедать к Оскару Гексу — и, сидя за чашкой кофе с двумя другими мужчинами, вдруг спросил:
— Интересно, было ли когда-нибудь что-нибудь в святая святых?..
§ 3
Один из присутствующих за столом попытался рассмотреть вопрос с точек зрения истории и археологии, но хозяин вечера, Оскар Гекс, проявил солидарность к Дворкицу.
— Ты тоже считаешь, что мир ни на чем на самом деле не стоит? — вопросил он.
— Общая идея, — сказал историк, — заключается в том, что мир стоит на Боге.
— Для бесчисленного множества людей ныне, — сказал Гекс, — Бог — всего лишь титул, возложенный на ничто. Современный Бог не может двигаться, потому что он вездесущ; не может мыслить, потому что он всеведущ; не может действовать, потому что он вне времени, вечен и всемогущ, тогда как действие может происходить только во времени, преодолевая сопротивление множества сред. Логика раздула Бога, как мыльный пузырь, пока от него не осталось вообще никакой субстанции.
— Но хоть Бога и попытались сдуть ветром Просвещения, — включился Дворкиц, — он все же никуда не делся. Он там, в основе всего. Все равно есть Красота. Все равно есть где-то живой Судия, возносящий одни ценности неизмеримо выше других.
— Ты так уверен, что это не твоя собственная оценка? — спросил Гекс.
— Разве важно, чья она? — парировал Дворкиц.
Историк сделал неуместное замечание:
— Я как палеонтолог не могу иметь дела с жизнью, покуда она не сведется к праху, к сухим костям. Я имею дело с останками мертвых богов. Соборы, мечети, коралловый риф из храмов, нагромождения останков после религиозных войн. Я не могу иметь дело с теми богами, что живы или хотя бы считаются живыми. Это не история. Иногда мне кажется, что этот ваш современный Бог столь неосязаем, что после него не останется ровно ничего, что могло бы окаменеть. Что сделает религиозную историю данного временного периода очень затруднительной — когда ее возьмутся-таки писать…
Он продолжал в том же духе еще минут пять, а затем замолк. Оскар Гекс предложил подняться наверх, и статус святая святых мистера Дворкица остался непроясненным.
§ 4
Глубокой ночью он обсуждал свою святая святых с тенями ветвей на потолке:
— Все дело в том, что я по натуре мистик. Дух сокровенности, дух моей личной меры сокровенного, может быть познан только через мои же внешние проявления. Гении — это полубоги, сиречь манифесты Бога. Я верую в Бетховена, Моцарта, Леонардо да Винчи… в Шекспира. В них всех горит внутренний свет, а он-то и изъявляет божественное. А еще у божественного есть иерархия. За великими полубогами-гениями следуют меньшие боги. Ангелы. Что там у нас с ангелами… Господи, я становлюсь сведенборгианцем[22].
Он приятно задремал, видя во сне сплошную иерархию запредельных созданий, ярус за ярусом. Ярусы эти, весьма по-сведенборгиански, имели форму круга. У Дворкица тоже было место в одном из тех ярусов — пост, где он мог бы служить всему невыразимому, трансцендентному, высшей красоте. Он поймал себя на том, что бормочет:
— Метафорично… Всякая мысль — метафора…
Сон стер его сознание на неопределенный отрезок времени — на считаные минуты, — а когда он снова проснулся, косой луч лунного света прислонился к северо-западной стене его комнаты. Раньше его там не было.
— Мистики не могут ничего объяснять. Мистиков нельзя призывать к объяснениям. Тем не менее у них может быть яснейшее чувство ценностей. Они не просто оправданно осуждают и порицают известные вещи — это их долг! Иным из нас дано копье Итуриэля[23]…
Поток фраз в его уме внезапно сделался слышимым.
— И вот где я вступаю в игру, — произнес он вслух.
Теперь он был совершенно бодр. Он сел в постели с чувством полного просветления.
Он был одним из великого сонма, служащего высшей тайне. Кому-то нужно Делать и Творить; существуют бесконечные разновидности служения — но его роль явно состояла в том, чтобы владеть копьем Итуриэля. И