Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

проблему, подобно мыльному пузырю, то уже скоро смогу проткнуть ее, и она испарится в никуда. Поразмыслив, Брун, ты поймешь: никто никогда не видел настоящего человека. Ни один человек сам себя толком не познал. Люди сочиняют о себе истории. Они принимают позы, играют роли. Они делятся этими историями с другими. Жизнь — арена для притворщиков, всеобщий блеф. Мы видим проблеск этой истины лишь при столкновении с суровым внутренним противоречием. Так вот. Мы добрались до сути.

Он внезапно замолк.

— Дорогой, — осмелилась она, — я уверена, тебе было полезно все это высказать.

— Славно, что ты слушала.

Она решила сесть на подлокотник его кресла.

— Бедная маленькая занятая головка, — сказала она и поцеловала его в лоб. — На вкус она ничуть не похожа на картон.

Он притворился, что все еще пребывает в задумчивости. «Я что-нибудь решу за утро», — пообещал он себе.

— Брун, — сказал он, — ты мне очень помогаешь. Было бы ужасно встать среди ночи из-за такой гадости и противостоять ей в одиночку.

Она на миг прижалась щекой к его лбу. Он обнял жену, посмотрел почти застенчиво на нее.

— Я пойду с тобой наверх, разглажу твою подушку, расправлю простыни и уложу тебя спать, — сказала она, словно отвечая на вопрос.

§ 3

Он заснул, как только она его покинула.

Но миссис Дворкиц в ту ночь больше не спала. Эти ночные успокаивания всегда оставляли ее беспокойной и возбуждали ум. Что-то среднее между воспоминанием о его речи и вереницей сновидений проносилось у нее в голове. Ей виделся парад мира — мира человеческого, несущего искусственные лица, искусственные тела, на ходулях, костылях и платформах, восседающего на конях, облаченных в скрывающие их истинный вид попоны. Проходили всевозможные знакомые люди — и лица их были масками, и никогда прежде она не замечала, что это маски. Слуги, мальчишки из лавок, ее мать и отец, ее школьные учителя — каждый, кого она принимала как должное и в кого верила. Очевидно, личины! И по всему этому зрелищу разливалось странное, огромное предчувствие. Что-то должно случиться. Вот-вот произойдет чудо, и весь мир в одну секунду обнажится. Все перестанут позировать, перестанут «вести себя». Они мгновенно осознают тщету своего хорошего поведения.

Предположим, отбросить все эти побрякушки и манеры — но что же тогда выбежит наружу? Какие странные твари вылезут с рычанием или кинутся искать убежище?

Затем от общего она перешла к частному. Что скрывается за прекрасной шпалерой добродушной благовоспитанности — за чистым, отчасти джентльменским, образованным со всех сторон критиком жизни, мистером Роулендом Дворкицем? Кем он был на самом деле?

А что, если однажды она взглянет на себя по-новому, обнажив истинную природу? Хотя, согласно новому мировоззрению, столь пристальное самоисследование неразумно и необязательно. Но если она не та добропорядочная, здравомыслящая и достойная молодая леди, последние несколько лет преданно служившая (и, в принципе, находившая в службе некое удовлетворение) прихотливому, тонко чувствующему, выдающемуся писателю — даже если уже три-четыре года назад она мечтала о детях, — то кем же, черт возьми, она тогда могла бы быть?

Итак, вот как переосмысление мистером Роулендом Дворкицем идеи Шопенгауэра о значимости Внешнего Облика (Die Vorstellung, выражаясь по-немецки) привело супругов в прямо противоположные точки: если для него оно выступило стимулом к укреплению и расширению своего образа в глазах окружающих (образ-то, как вышло, был под угрозой), то для нее — послужило толчком к исследованию всех упущенных возможностей, таящихся и тихо ропщущих за оболочкой, извечно ею приравниваемой к самой себе.

§ 1

Облегчив душу болтовней, мистер Роуленд Дворкиц имел обыкновение забывать бóльшую часть сказанного. На следующее утро он встал поздно, и только за бритьем к нему вернулась — с отчетливым ощущением крайней новизны и отстраненности — мысль о том, что вся сознательная жизнь есть маскарад. Затем он на несколько секунд замер: наполовину намыленный с левой стороны лица и гладкий, заново рожденный Роуленд — с правой, неуверенный, посетило его глубокое озарение или фантастический сон. Он посмотрел себе в глаза, вопрошая, какая же часть ночных бдений от него сейчас ускользает. Ни малейшего оттенка той ночной безысходности, что окрасила его воспоминания о снимках в обличье друида, не осталось. Ныне он видел в них отдачу от небольшой тактической оплошности — досадной, но не способной повернуть вспять общую стратегию его жизни; ее можно взять под контроль и исправить. Как знает всякий военный, самая блестящая возможность может открыться благодаря поправимой оплошности.

Когда он спустился на первый этаж, жена уже позавтракала и сидела за маленьким письменным столом меж камином и окном, откуда управляла домашним хозяйством. Тень сочувственной тревоги в ее очах исчезла при виде его розовощекости. Она поцеловала его, смерила быстрым, но внимательным взглядом и позвонила в колокольчик, чтобы подали свежие гренки.

Толстый пакет газетных вырезок, пришедший со всей прочей корреспонденцией, он открыл не сразу, а когда открыл — без видимого отвращения. Слова его, когда он заговорил, поразили ее:

— Не так уж плохо.

— Я ни одной не видела, — сказала она и обошла его сзади.

— Вот здесь меня изобразили в профиль.

В профиль он всегда выглядел лучше, потому что с этого ракурса не бросалась в глаза определенная неравность его глаз — из-за нее он вечно выглядел слегка изумленным и будто бы напрашивающимся на некие возражения. Во «Всемирном обозрении» решились напечатать довольно крупное фото; он протянул его жене. Снимок поместили в занимавшую весь разворот рубрику с названием «На людях». Брунгильда увидела супруга облаченным в мантию, в венке — образ хоть и нелепый, но такой позитивно нелепый. Он наклонялся вперед, вручая премию деревенской девушке, взиравшей на него с несомненным почтением. Подпись гласила: «Критик превращается в барда».

Миссис Дворкиц пробежала глазами остальные вырезки. Других картинок не было.

— Пена оседает, — заметила она.

— Да-а-а, — протянул он, допил чай и снова взял снимок. — Да. — Он встал, широко расставив ноги, на коврик перед камином, все еще держа иллюстрированную вырезку. — А вот если бы это попало в оксфордские и кембриджские газеты — было бы столько шума из ничего? Нет! Студенты бы такое пережили.

— Роули, — спросила Брунгильда, — почему ты так много думаешь о студентах?

— Всякий писатель целится именно в студентов — под последними разумея вообще всю молодежь, читающую книги. Конторщик, лавочник, юный шахтер и прочие — сегодня они всего лишь студенты без наставников. Они читают одно и то же, обсуждают одно и то же. Реальные социальные различия исчезают. Наставничество в