Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

грубых, но годных к употреблению снегоступов. Утром, надев новые снегоступы, они медленно продолжают путь на восток по все углубляющемуся снегу. Оба устали и стерли ноги, но Шоу чаще просит остановиться на отдых, а к концу дня у него так болят ноги и суставы и кружится голова от усталости, что для него становится сущим мучением даже наклониться и лечь. Хирн, хоть никогда не был другом Шоу и все еще винит его за гибель Абеля Уокера, все равно потрясен его внезапной немощью. Лицо помощника фактора, прежде пухлое и румяное, осунулось и пожелтело, а глаза утратили свой неистовый блеск. Хотя на вопросы Шоу отвечает, что с ним все в порядке и причин для тревоги нет, Хирн не может не задумываться, сколько еще они смогут пройти без приличной пищи и крова. «Если скоро не встретим дружественных индейцев, – думает он, – удача от нас окончательно отвернется. Погода пока к нам благосклонна, но она мгновенно может ухудшиться, и ни одному из нас не хватит сил и выносливости пережить пургу, если она продлится два или три дня. В палатке мы быстро погибнем от холода, и наши промерзшие тела останутся лежать там без внимания и погребения на поживу падальщикам».

Эти мрачные размышления, справиться с которыми ему хватило бы воли в обычных обстоятельствах, посещают его все чаще с течением дней по мере того, как положение становится все отчаяннее. Наконец, после очередной недели без всяких улучшений, Хирн понимает, что едва ли не ежечасно его посещают видения смерти, за которыми неизбежно следует свита ужасных вопросов, на которые нет ответа. «Я прожил эти тридцать лет, – говорит он себе. – Но если мне пришел конец, то ради чего было все это? Мог ли я что-то сделать, но не сделал? Какой-то высший долг, который я по глупости своей не исполнил или не заметил? Или в этой жизни действительно нет ничего, кроме нескольких мимолетных мгновений радости или боли? Вдруг наше существование – не величайший бесценный дар, как утверждают некоторые, а всего лишь сумятица и смятение, как всегда казалось мне: словно видишь человека сквозь мутное стекло, но не можешь ни узнать его, ни вспомнить имя?»

Он все еще не может отделаться от этих мрачных и горестных мыслей, когда однажды под вечер, выйдя на небольшую поляну на склоне крутого холма, Хирн с удивлением замечает к югу, сразу за излучиной реки, словно ответ на его давно забытые молитвы, тонкую струйку дыма, поднимающуюся среди укрытых снегом верхушек деревьев. Затаив дыхание в страхе, что видение исчезнет так же быстро, как и появилось, он смотрит еще раз через подзорную трубу. Убедившись, что глаза его не обманывают, он зовет Шоу и показывает ему. Шоу смотрит в сторону дыма, моргает, снова смотрит и испускает радостный вопль.

– Вот они! Наконец-то! Слава богу! – вопит он. – Все это время они прятались от нас, но теперь мы их видим! Клянусь, теперь мы их видим как на ладони!

– Я бы предположил, что до них миль шесть, – говорит Хирн. – Или семь, не больше. У нас еще есть пара часов светлого времени, так что, если поспешим, успеем добраться туда вовремя.

– О, я могу поспешить, – смеется Шоу. – Я туда полечу, если придется! У нас на ужин снова будет мясо! Мясо придаст нам сил. Я уже почти чувствую его соки на языке.

Окрыленные надеждой после стольких дней усталости и бедствий, они вдвоем торопливо спускаются с холма и отправляются на юг, в направлении дыма. Шагая рядом с Хирном сквозь густые заросли плюща, папоротников и кустов, Шоу, чья обычная бодрость в последнее время улетучилась, вдруг начинает громко распевать марш британских гренадеров, и Хирн, тоже охваченный ликованием, после секундных колебаний присоединяется к нему. Их голоса сплетаются в грубоватой гармонии, и английские слова на ходу развеваются над их головами, словно знамя на ветру:

После часа ходьбы до них начинает доноситься шум воды. Когда он усиливается, сквозь густую колоннаду деревьев начинает проглядывать, сначала по частям, а потом и во всем своем извилистом величии, темная и быстрая река. Спустя несколько минут оба представителя Компании уже не поют и не улыбаются. Они стоят рядом на высоком глинистом берегу, глядя на рябь стремительного потока.

– Она намного шире и быстрее, чем казалось в подзорную трубу, – признает Хирн. – Наверное, стоит поискать более удобное место для переправы или попытаться сделать плот.

– Уже темнеет, а ночь будет безлунная, – мотает головой Шоу. – Если будем здесь мешкать, упустим возможность.

– Думаете, сможем перейти вброд?

– Думаю, надо попробовать. Будем ощупывать путь стойкой от палатки и ступать осторожно. У меня такое чувство, что переправа может оказаться не такой сложной, как кажется.

Хирн понимает, что попытка переправиться через реку таким образом опасна, но Шоу прав. Силы тают с каждым днем, и, упусти они эту возможность, другой может уже и не представиться. Он снова всматривается в беспокойное течение реки: где-то она течет быстрее, где-то – медленнее, то тут, то там возникают водовороты. Потом, решив, что они должны попытать счастья, несмотря на опасность, он берет из связки одну из веревок, крепко завязывает один конец вокруг пояса, а другой передает спутнику. Соединившись таким образом, они спускаются по рыжей глине откоса. Хирн первым осторожно подходит к ледяной корке на берегу реки.

Дождавшись, когда вода дойдет им до пояса, Хирн по совету Шоу, держа шест обеими руками, начинает ощупывать речное дно перед собой, чтобы определить глубину, прежде чем идти дальше. Двигаясь осторожными шагами сквозь окружающие их темные речные воды, они идут до тех пор, пока над бурной водой не остаются только плечи и руки, и Хирну хватает сил только на то, чтобы не упасть, а течение, словно какая-то тайная потусторонняя сила, давит на него, пытаясь унести прочь. Он понимает, что стоит сделать резкое движение или сильно наклониться, и можно потерять равновесие, а поток унесет его вниз, поэтому тщательно рассчитывает каждый шаг. Ярд за ярдом они идут вперед, пока не оказываются почти посередине бурлящей реки. Все вокруг течет и меняется, движется и скользит. В сравнении с этим бесконечным темным потоком упрямое постоянство земли кажется абстрактной выдумкой. Хирн снова пытается нащупать дно длинным деревянным шестом, но на этот раз не находит твердой опоры: ни