Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

– Наверное, мне одиноко. Трудно быть вдали от семьи, а ожидание ребенка только усложняет дело.

Министик кивает, но отвечает не сразу. Эти неожиданные паузы сначала сбивали ее с толку, но теперь, привыкнув к ним, она находит их удивительно ободряющими.

– Ты хочешь вернуться к своему народу, – наконец произносит он. – Хочешь вернуться домой, чтобы не быть в одиночестве в окружении незнакомцев, когда появится ребенок.

Он всего лишь повторяет то, что она знает и сама, но все равно это неожиданно: услышать из его уст собственные спутанные мысли, изложенные так ясно и просто.

– Ты прав, – говорит она. – Именно этого я и хочу больше всего, но не ожидаю, что ты поможешь мне добраться туда. Тебе нужно позаботиться о своих делах. Ты дал обещание англичанам.

– Такие обещания не многого стоят. Отец сказал мне, что если мне с ними надоест, то лучше уйти. Если бы не ты, я бы уже давно ушел.

Он говорит это с серьезным, почти строгим видом, как будто их новая дружба слишком важна, чтобы относиться к ней легкомысленно. «Возможно, мне и не стоит ему доверять, – думает она. – Но он кажется таким непохожим на Набайе, настолько лучше и спокойнее, что я ничего не могу с этим поделать».

– Наше племя зимует у Гусиного озера, – говорит она. – Это, кажется, в десяти днях на юг отсюда. Или еще дальше. Я не уверена.

– Я там однажды бывал, так что смогу найти дорогу. Если хочешь вернуться, нужно подождать еще несколько дней до полной луны, а потом мы можем уйти ночью, пока англичане спят. Когда они проснутся, мы будем уже далеко.

Кесик представляет себе, как встретится с матерью и сестрами, снова услышит их голоса, увидит знакомые лица. Она уже много раз представляла себе эту встречу, но никогда еще не ощущала с такой силой ее близости и возможности, как сейчас. «Словно все это время я была разорвана надвое, – думает она. – А теперь он предлагает снова сшить меня».

– Ты останешься на Гусином озере до весны? – спрашивает она. – Или вернешься к Черной горе?

– Я останусь на столько, на сколько ты захочешь.

«Я искалечена, – думает она. – И телом, и душой. Но он словно не замечает этого. Возможно, это значит, что я вовсе не так сильно искалечена». Она растопыривает пальцы, разглядывает воспаленные красные линии, расчерчивающие ладонь, и пытается вспомнить, каково это – намеренно резать себя. Она может себе представить, как это происходит, и вспоминает каждое действие – первая боль, потом вторая. Но желание повторить эту боль исчезло и, в сравнении с яркостью этого момента, когда они сидят рядом в тихой роще, воспоминания кажутся зыбкими, обманчивыми, словно лицо в пламени костра или странная сумеречная тварь, состоящая лишь из теней и тумана.

С того дня Министик и Кесик ведут себя осторожно, чтобы не вызвать у англичан подозрений своим поведением или новым разговором, даже тайным, о своих планах. Они держатся поодаль друг от друга и еще шесть дней идут в сосредоточенном и терпеливом молчании, а однажды ночью, при яркой и полной луне, когда Хирн и Шоу глубоко спят, вместе выскальзывают из палатки и растворяются в темном лесу, унося с собой хороший английский мушкет Шоу и медный котелок. Проснувшись на рассвете, Хирн не сразу понимает, что произошло. Он решает, что индейцы отправились охотиться или собирать пищу, как обычно. Но проходит час, другой, и когда ни Министик, ни Кесик не появляются, он начинает понимать: что-то не так. Он расталкивает еще спящего Джона Шоу и говорит ему, что оба индейца исчезли.

– Они забрали остатки пороха, – говорит он. – И котелок. Не думаю, что они вернутся.

Шоу протирает глаза и с кислой миной недоверчиво смотрит на Хирна. Потом встает, выходит на середину поляны и начинает, прищурившись, вглядываться в деревья, словно в поисках следов.

– Поверить не могу, что этому хлюпику хватило смелости бросить нас, – произносит он.

– А много ли тут нужно смелости? Они идут намного быстрее нас и имеют не меньше четырех или пяти часов форы. Если они действительно ушли, то нам их уже не догнать.

– У нас остались палатка и твой мушкет, – говорит Шоу. – Что еще у нас есть?

– Есть немного свинца, но нет пороха. У обоих ножи, а у меня – рыболовный крючок, шило и немного бечевки. Из мяса – только то, что осталось на костях после вчерашнего ужина.

– Где-нибудь здесь есть и другие индейцы, – говорит Шоу. – Нужно отыскать их, вот и все. И надеяться, что они окажутся честнее этого.

– Не нужно было ему угрожать, – замечает Хирн.

– Только не начинай, – бурчит Шоу. – Даже не думай.

Хирн прикидывает, что они находятся в паре сотен миль к западу от Форта Принца Уэльского, но может быть и меньше, и намного больше, потому что у него теперь нет прибора, чтобы измерить долготу, а все карты и заметки, которые он тщательно вел по пути на север, пропали в разоренном эскимосами лагере. Если удастся быстро отыскать дружественное индейское племя, которое согласится сопровождать и кормить их, то все закончится благополучно, но если нет, то в начинающихся холодах и без пороха выживание в лесу без посторонней помощи далеко не гарантированно. Когда он делится своими сомнениями с Шоу, тот уверяет, что, несмотря на возникшие затруднения, еще не все потеряно.

– Мы разведем костер, – говорит он. – Как в прошлый раз. А когда дым заметят, то сами прибегут к нам. Вот увидишь.

Они разводят костер и поддерживают его, но никто не приходит, и после двух дней бесплодных ожиданий они договариваются снять лагерь и идти дальше на восток. Без пороха для охоты им приходится довольствоваться орехами и ягодами, а иногда – рыбой, которую удается выудить в озере. Они не умирают с голода, но всегда голодны и постоянно маются животами, отчего постепенно слабеют, и многочасовые переходы становятся еще тяжелее. На первых порах почти каждый день идет дождь, а иногда по ночам приходят заморозки, но снега и льда пока нет, если не считать тенистых участков по берегам ручьев и рек с медленным течением и неглубокой водой. Потом, через десять дней, вдруг холодает, поднимается резкий северный ветер, и однажды утром они, проснувшись, видят, что буро-зеленый мир вокруг них стал ослепительно-белым. Весь тот день они остаются на месте, пока Хирн из гнутых березовых веточек и лыка, надранного из еловых корней, мастерит, насколько это возможно в стесненных обстоятельствах, две пары