Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

Он терпеливо ждет, по-прежнему сидя на корточках, пока с ее лица не исчезнет злость и дыхание не успокоится.

– Зачем ты донимаешь меня? – спрашивает она. – Чего ты хочешь?

– Хочу подарить тебе кое-что. Вот, – он снимает с шеи медный амулет и протягивает ей. – Он старый и ценный. Его носила моя мать.

Она смотрит на амулет, потирает его пальцем и переворачивает. Ей хочется вернуть амулет и в то же время – поцеловать эту вещицу.

– Ты вообще кто такой? – спрашивает она. – Откуда ты?

– Меня зовут Министик, как ты уже знаешь. Моего отца зовут Макачи, а его отца звали Вудби. Мы родом из земель между Лисьим озером и Черной горой.

Она надевает кожаный шнурок через голову и убирает блестящий медный амулет под ворот одеяния из оленьей кожи. Сначала амулет кажется ей прохладным, потом теплым. Она никогда не слыхала ни о Черной горе, ни о Лисьем озере.

– У меня внутри ребенок. Ему пять месяцев.

– Теперь я это понимаю.

– Нет, – резко отвечает она. – Нет, ты не понимаешь.

После этого он надолго замолкает, и ей начинает казаться, что он меняет свое мнение о ней. Потом, когда он начинает говорить снова, его голос звучит спокойно и решительно, словно он верит, что их судьба предрешена.

– Тогда расскажи мне, что это значит, – просит он. – Расскажи, почему ты страдаешь.

Долгие недели после убийства Абеля Уокера, пока они идут по Бесплодным Землям, скудно экипированные и полуголодные, Джон Шоу, всегда гордившийся своей силой и энергией, начинает втайне задумываться, не пошли ли его физические способности наконец на убыль. Мышцы, кости и жилы, никогда прежде не подводившие его, как бы он ни напрягал их и каким бы испытаниям ни подвергал, явно начинают сдавать. Он с досадой обнаруживает, что не может поднимать столько, сколько раньше, и идти так же быстро, а в конце каждого дня чувствует непривычную апатию и усталость, как будто кровь в сосудах застоялась и загустела. Несмотря на каждодневные мучения, он продолжает, насколько возможно, внешне сохранять спокойствие и бодрость, пока они не достигают леса. Но там, когда они впервые разбивают лагерь на поляне, падает в изнеможении и целый день беспробудно спит.

Проснувшись снова в потрясающем свете золотого полдня, еще не совсем придя в себя, Шоу тщательно проверяет свое физическое состояние и с неохотой и некоторой горечью приходит к выводу, что изменился и обратить эти изменения вспять будет нелегко. Он понимает, что аппетит и сила воли сильны, как прежде, но пережитые испытания серьезно подорвали его способность навязывать эту волю другим. «Когда вернемся в форт, мне придется изменить повадки, – мрачно думает он. – Больше брать умом, как Магнус, чем физической силой. Но как этому научиться после стольких лет?»

Появление Министика, нового проводника, хоть и совпадает с этими неприятными размышлениями, кажется, на первых порах никак на него не влияет. Шоу полагает, что парень сделает свое дело и доведет их до дома, а странноватые повадки – его личное дело. Однако довольно скоро явная бесцеремонность и необычность поведения юноши начинают его раздражать. При иных обстоятельствах он мог бы и потерпеть ради безопасного возвращения домой, но, озабоченный все новыми проявлениями собственной немощи, воспринимает каждый новый случай пренебрежения как вызов своему мужеству. «Все хуже, чем просто отсутствие приличий или должных манер, – думает он. – Такое высокомерие и заносчивость служат демонстративным и постоянным проявлением неуважения. Неужели этот сопляк смотрит на меня и видит человека, которого запросто одолеет? Таким я выгляжу со стороны?» Когда он предупреждает Хирна, что мальчишка стал невыносимо нахален и с этим нужно что-то делать, тот, по своему обыкновению, советует быть осторожнее. Но Шоу пропускает совет мимо ушей и в следующий раз, когда юноша не обращает внимания на его мнение, вместо того, чтобы поворчать или скрипнуть зубами, он хватает парня за грудки, подтаскивает к себе так близко, что между их лицами остается едва ли дюйм, и предупреждает, чтобы впредь вел себя вежливо и делал в точности, как велят, а иначе получит взбучку, которую нескоро забудет.

Кесик, наблюдающая за этим противостоянием, замечает в глазах Министика искру возмущения, и на миг ей кажется, что он ответит на вызов Шоу и дело дойдет до драки. Но эта искра гаснет так же быстро, как появилась, и юноша, когда Шоу отпускает его, просто поправляет одежду, проверяя, не порвалась ли она, а потом отворачивается и, ни слова не говоря, уходит. Она вспоминает ссору Набайе с Шоу в лагере на Бычьем озере, которая вбила клин между ним и его отцом. Тогда ярость, казалось, полностью овладела им, не оставив ни в разуме, ни в теле места ни для чего больше. «Набайе хотел казаться храбрым и сильным, а на самом деле был так полон стыда, что не выносил даже малейшего намека на оскорбление», – думает она. Позднее, когда она спрашивает Министика, что произошло, тот отвечает, что Шоу стал раздражителен, потому что силы покидают его.

– Он чувствует, что стареет, и ему это не нравится. Ищет, на кого бы свалить вину, и выбирает меня, – отвечает он.

– Откуда ты это знаешь?

– Понаблюдай как-нибудь за ним, когда он идет. Увидишь, как он морщится, когда мы спускаемся под гору, и стонет и потирает колени всякий раз, когда мы останавливаемся на отдых.

– Я думала, вы подеретесь, но ты сдержался.

– Он не важен. Зачем с ним драться? Когда получу ружье и остальное, я его больше не увижу. Мне нет дела до Шоу.

– Некоторые мужчины злятся из-за мелочей. Как мой муж.

– Если я не похож на твоего мужа, то я доволен.

Они уже несколько раз говорили о Набайе. Кесик рассказала обо всем, что произошло на Вороньем озере, о том, как он не мог простить ее после этого, и о том, как эта обида привела к его гибели. Однако Министик, хотя всегда слушал ее внимательно и терпеливо, так до сих пор и не высказал своего мнения о том, кто был прав, а кто виноват. «Нет, – думает она. – Ты совсем не такой, как он. Ты умнее, чем был он, и по-своему добрее».

– Просто он был слишком гордым, – говорит она. – В этом была его беда.

Она достает из-под одежды медный амулет и рассеянно потирает его между пальцами.

– Помогает? – спрашивает он.

– Кажется, да. Сейчас мне лучше, чем раньше. Я больше не вижу ужасных картин в голове.

– Ты по-прежнему иногда кричишь во сне. Прошлой ночью кричала.

– И что я кричала?

– «Мама, где