Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

еще лучше. Таково его мнение. Разумеется, он мог бы высказать это отцу в лицо, но в таком случае началась бы ссора, в которой ему в конце концов все равно пришлось бы уступить. Поэтому, хоть он и не любит врать, в этом случае выбора нет. «Будь Оуликтук чуть более открыт для нового, – думает он, – мне не пришлось бы действовать у него за спиной. Но правда в том, что после стольких лет во главе племени, где нет достаточно храбрых людей, чтобы оспаривать его решения, какими бы странными или невразумительными они ни казались, отец утратил гибкость, закоснел и слишком цепляется за старые обычаи».

Летняя жара то приходит, то уходит снова, и приглушенные краски окрестных болот постепенно преображаются, словно преломляясь на гранях медленно вращающейся призмы. Унылые бурые и зеленые тона сменяются яркими красными и желтыми. Работа англичан на золотоносной жиле продолжается с механической настойчивостью. Несмотря на потерю руки, Шоу по-мужски гордится тем, что делает свою часть общего дела. В основном он носит и промывает породу, но, если Хирн или Уокер устают, иногда одной рукой орудует лопатой или киркой. Он заявляет, что если потеря руки – плата за богатство, то он о ней не жалеет.

– Ценные вещи всегда требуют жертв, – говорит он, словно цитируя какую-то древнюю корнуэльскую поговорку. – Будь то жертва плоти, крови или духа. Чтобы получить что-то новое, нужно расстаться с чем-то старым.

Стада оленей из лесов теперь откочевали на север, в Бесплодные Земли, поэтому охота хорошая, и, пока троица англичан в поте лица добывает свое сокровище, четверо индейцев занимаются своими обычными делами: бьют оленей, разделывают их, прибираются, готовят, шьют, собирают ягоды. Они по-прежнему с опаской относятся к эскимосам, полагая, что те владеют враждебными колдовскими силами, но в остальном ничто в их поведении не говорит, что лето вдали от обычных охотничьих угодий дается им тяжело или как-то беспокоит их. Хирн, более наблюдательный, чем товарищи, не спускает с них глаз и замечает, что Набайе, казалось помирившийся с женой, снова к ней охладел. Он ведет себя не так враждебно, как в первые несколько недель после поединка на Вороньем озере, но тепло и дружелюбие, возвращавшиеся на короткое время, исчезли, и он снова раздражителен и недоволен. Точная причина таких перемен в настроении остается загадкой, и Хирн, несмотря на любопытство, не пытается ее разгадать, пока однажды случайно не слышит разговор Паупич и Дацанти, из которого узнает, что Кесик ждет ребенка. В обычное время такая новость была бы незначительной и неудивительной, но, учитывая злополучные события на Вороньем озере, Хирн невольно задумывается о том, не сомнительно ли отцовство ребенка и, если это так, не оно ли стало причиной возобновления недовольства Набайе. Немного поразмышляв над этим, он находит время поговорить с Дацанти наедине и, получив подтверждение своим подозрениям, соглашается сразу передать весть о положении Кесик Шоу и Уокеру, пока они не заметили признаков сами, с осторожным напоминанием, что, ради поддержания морального духа и мира в отряде, будет лучше, если любые мнения по этому поводу они оставят при себе и не станут касаться деликатного вопроса о происхождении ребенка.

Первая реакция Шоу на это радостное известие – удивление, граничащее с радостью.

– Слышал, юный Абель? – с громким хохотом он тычет юношу локтем. – Она ждет ребенка. По весне у тебя может появиться собственный маленький полукровка, бегающий по индейской деревне. Только представь себе на миг!

– Вы спали с ней первым, – отвечает Уокер, стараясь при этом не глядеть в глаза Хирну. – Бьюсь об заклад, ребенок ваш.

– Возможно, – соглашается Шоу, расправляя плечи и надувая грудь, словно стражник, старающийся казаться более грозным. – В конце концов, я – человек сильный. Не похвальбы ради, Абель, но могу поклясться: в иные дни стоит мне только взглянуть на женщину, и ее утроба начинает расти, а груди набухают от молока.

– Ребенок, скорее всего, Набайе, – невозмутимо произносит Хирн. – Но элемент неопределенности приводит к некоторым разногласиям между мужем и женой, поэтому Дацанти просит нас соблюдать осторожность и не делать ничего такого, что могло бы подлить масла в огонь.

– Соблюдать осторожность? – с притворным удивлением переспрашивает Шоу. – Ну, дела! Никогда еще меня не просили придержать язык или изменить поведение, чтобы защитить нежную душу дикаря.

– Это вопрос обычной вежливости и здравого смысла. Мы и так уже достаточно вмешались в их жизнь. Он просит лишь о том, чтобы мы теперь держались немного поодаль, что кажется мне вполне разумной просьбой. Набайе – отличный охотник, и наше пропитание зависит от него и от его отца. Так зачем портить отношения с ними?

Шоу все еще улыбается, похоже решив выжать из этого неожиданного откровения столько веселья, сколько сможет.

– А если мы однажды забудемся и случайно что-нибудь неудачно сболтнем? Может, грозный Набайе разозлится и нападет на нас?

– Полагаю, это возможно. Дацанти говорит, что иногда он бывает вспыльчив.

– И я должен бояться парня, который проиграл собственную жену в борцовском поединке? Того, кто не выиграл ни одной схватки, но позволил, чтобы ему проломили череп и вырвали половину волос, прежде чем наконец сдаться?

Он с ухмылкой смотрит на Уокера, и тот улыбается в ответ.

– Эти слова – не угроза и не вызов вашему достоинству, – говорит Хирн. – Вы хотите, чтобы мы добыли столько золота, сколько сможем, но наша работа сильно осложнится, если мы начнем драться или ссориться между собой. Подумайте об этом.

Шоу машет рукой, словно отмахиваясь от мошкары, и пожимает плечами.

– Если ребенок мой, то они должны по праву быть благодарны, потому что я красив лицом и в жилах моих течет добрая корнуэльская кровь. Раз уж на то пошло, я понаделал здесь достаточно смуглокожих ублюдков, и одним больше, одним меньше – какая разница? – отвечает он. – Я ни слова не скажу по этому поводу, если, разумеется, Набайе не решит сам устроить скандал. А в этом случае, даже без одной руки, я оставляю за собой право защищать свою честь.

«Ему все это кажется веселой шуткой, – думает Хирн. – И, возможно, так и есть. В конце концов, в поселении при форте полно детей-полукровок, и никто не обращает на это внимания. Должностным лицам, вроде Шоу и Нортона, иметь жен и любовниц из местных разрешено и законом, и обычаем. Торговцы и рабочие, хоть это им и запрещено, тоже находят способы получить удовольствие – обычно по праздникам в казарме или на лесопилках, подальше от глаз начальства. Эти неравные связи – часть жизни